"И столько мучительной злости…"

"… Таит в себе каждый намек,
Как будто вколачивал гвозди
Некрасова здесь молоток".

75 лет назад в СССР музыка порой была не связана с действием, звучала невыразительно, с хрипом, через плохой репродуктор:
"Театр
"Рассвет над Москвой"
Пьеса А. Сурова "Рассвет над Москвой", удостоенная Сталинской премии, рассказывает о вдохновенном творческом труде советских людей, объединенных одной мечтой: приблизить коммунизм! Коллектив работников текстильной фабрики "Москвичка", воплощая эту заветную мечту, борется за красивые многоцветные ткани.
Театр "Красный факел" поступил совершенно правильно, включив пьесу в свой репертуар. Стремление текстильщиков — героев произведения— одеть наших людей как можно лучше, богаче, красивее и тем самым сделать жизнь еще более радостной и счастливой находит взволнованный отклик у зрителей.
В общем порыве к прекрасному завтрашнему дню, рассвет которого уже сияет над Родиной, проявляют замечательные качества многие герои спектакля. Постановщик — засл. деятель искусств РСФСР В. Редлих и ряд исполнителей ролей сумели наметить галерею интересных образов.
Как хозяйка жизни, твердо и уверенно ступает по земле Агриппина Семеновна— старшая из семьи Солнцевых (нар. арт. РСФСР К. Гончарова). В каждом жесте артистки, в каждом взгляде, в интонации, с какой передается ею даже самая маленькая реплика, видны сила и непреклонность духа. Агриппине Семеновне до всего есть дело, все ее касается. К. Гончарова мастерски проводит сцены, в которых Агриппина Семеновна действительно круто вмешивается в дела окружающих, в жизнь коллектива родной фабрики.
Под стать бабушке — внучка Саня (арт. В. Капустина). В угловатой десятикласснице, какой, предстает перед нами Саня в первой картине, мы угадываем ту же непреклонность и силу духа, которые характеризуют бабушку. В дальнейшем В. Капустина не только проявляет эти "семейные" качества, но и показывает, как Саня преодолевает трудности новаторской работы на фабрике.
Обаятельный образ парторга Курепина создал засл. артист РСФСР Н. Михайлов.
Н. Михайлов нашел нужную меру простоты своего героя, при которой нет опрощения, снижения образа. Глядя на его неизменную улыбку, мы все-таки постоянно ощущаем, что перед нами серьезный, волевой коммунист-организатор. Удачно дополняют облик Курепина живые сцены с сынишкой Вовкой, которого с неподдельным мальчишеским задором играет арт. Л. Морозкина.
Серьезным и вдумчивым юношей, пламенным патриотом Родины, поступившим после школы в военное училище, но мечтающим не о разрушении, а о созидании, нарисовал Игоря Боброва арт. С. Галуза.
Добрую улыбку у зрителей вызывает также академик Рыжов (арт. А. Аржанов). Деятельный, беспокойный, он, вроде Агриппины Семеновны, по-хозяйски, решительно вмешивается в дела окружающих. Вопреки желаниям автора, специально оговорившего в тексте, что Рыжов не чудак-профессор, перед нами все-таки один из примелькавшихся в драматургии чудаков.
Но А. Аржанов заставляет полюбить именно этого академика, и зритель уже не спутает Иннокентия Степановича Рыжова ни с кем другим. Интересно намечен в спектакле образ стахановки Анюты Богдановой (арт. Н. Лебедева). Темпераментная, горячая, привыкшая всем говорить правду в глаза, страстно мечтающая о ткани в десять цветов, она восклицает: "Ну, дам я двести процентов, а что нарисовано на них, на процентах? Чем обрадую народ?"
И, слушая рассказ о том, как в день Победы Анюта вынула довоенные ткани и расплакалась над ними от радости, от того, что снова пришла пора красиво работать, — зритель, безусловно, верит Н. Лебедевой.
К сожалению, в пьесе характер Анюты не получает дальнейшего развития. Она, попросту, выведена автором из действия. Естественно, театр был не в состоянии что-либо исправить, поэтому и в спектакле образ Анюты остался без движения. Мало индивидуализированы в спектакле и некоторые другие персонажи — мастер печатного цеха Гермоген Петрович, стахановка Логвинова, комсорг Нина, рабочий Михеев, друг семьи Солнцевых — Звягинцев, жена парторга Варя. Но тут уж приходится бросить серьезный упрек театру, потому что даже в пределах имеющегося драматургического материала исполнителям этих ролей все-таки можно быть более яркими и выразительными.
Кстати говоря, у Гермогена Петровича (арт. Е. Черепанов) или у Звягинцева (арт. Н. Кудрявцев) не так уж мало текста. Но очень бесцветно проводит сцену в помещении печатного цеха арт. Е. Черепанов, а у арт. Н. Кудрявцева не находится настоящих взволнованных интонаций, когда он говорит о любимой женщине. Центральное место в спектакле занимает Капитолина Андреевна Солнцева — директор фабрики. Засл. арт. РСФСР Е. Агаронова играет ее своеобразно. Перед нами как бы две женщины. Одна — обыкновенная, простая любящая женщина, мать. Она весело смеется, душевно разговаривает с дочерью. Она даже непрочь примерить горжетку, ласково погладив ее рукой. Но тут же, словно спохватившись, отбрасывает мех и, заложив руки за спину, приподняв плечи, крупно шагая, говорит грубоватым тоном, по ее мнению, очевидно, более подходящим для директора.
В этом мгновенном перевоплощении — вся она, хорошая, честная женщина, вбившая, однако, в голову нелепую "инструкцию" о правилах поведения руководителя предприятия и проповедующая особый аскетизм — отказ от любви, от красивой одежды, от лишнего часа отдыха. Е. Агаронова подчеркивает, что такое поведение Солнцевой только "дурь" и что в сущности, по природе своей, эта женщина действительно любит красивые вещи и пишет любимому человеку нежные письма. Против такой трактовки образа возразить нечего, но там, где появляется Солнцева-директор, нередко проскальзывает фальшь. Уж очень громкий у нее голос, шаги слишком широкие, жесты размашистые, и все это какое-то уж чересчур придуманное.
Поведение Солнцевой общественно вредно. Она выступает против новаторской идеи создания многоцветных тканей, доказывает, будто сейчас не время "роскошествовать". Солнцева теряет остроту зрения и при выборе людей на производстве. Рядом с ней уживается явный карьерист Значковский. Арт. В. Эйдельман выразительно рисует циничного в своем равнодушии к людям "служащего", которому "нужна установка". Не замечает Солнцева и того, что поддерживающий ее начальник главка Башлыков безнадежно отстал от жизни. Засл. арт. РСФСР Н. Северов и засл. арт. ДагАССР А. Чараджи оба играют Башлыкова сатирически остро, разоблачая этого обленившегося чиновника, которого сама жизнь сметает с дороги.
Кроме Значковского и Башлыкова, все остальные окружающие Солнцеву люди активно спорят с ней и борются за нее. Всем ясно, что позиция ее не верна. Не ясно это только ей самой. И Солнцева утомительно долго сопротивляется совершенно очевидным фактам.
В такое невыгодное положение ставит героиню автор пьесы. Однако в спектакле оттенок ограниченности Солнцевой можно и должно было снять. Стоило только хоть однажды, на какую-то долю секунды заколебаться Солнцевой-Агароновой, выразить свою точку зрения не в форме безапелляционного утверждения, как неизменно делает она сейчас, а с некоторым сомнением, чтобы зритель с удовлетворением отметил это, как начало осознания ошибки, или, по крайней мере, как раздумье по поводу правильных советов друзей.
Сейчас же получается так, что только логика заместителя министра Степаняна, которого играет арт. В. Лиотвейзен, заставляет героиню понять то, что всем — включая и зрителей — давно понятно.
В результате такого "затяжного упрямства" главной героини зрителю начинает казаться, что в спектакле нет движения, а есть лишь топтание на месте с надоедливым повторением уже известных положений. Создается даже впечатление, что спектакль растянут, хотя, если разобрать картину за картиной, выяснится, что в пьесе, пожалуй, все нужно. А это значит, что спектакль не пронизан общим настроением и, несмотря на ряд хороших сцен, оставляет зрителя равнодушным.
Снижают впечатление от спектакля и многочисленные досадные "мелочи". В целом оформление (художник А. Евдокимов) удачно воспроизводит обстановку, но в частностях его масса погрешностей.
Во дворе фабрики посажены маки. В репликах разных героев говорится о запахе цветов. Маки, как известно, не пахнут. Повидимому, кроме них, на сцене должны быть еще и другие цветы. Почему же их нет?
На доске почета вывешены портреты стахановцев. Под одним из них подпись— "Д. Т. Семенова". В спектакле по тексту эта стахановка именуется Дарьей Тимофеевной Логвиновой. Чему верить?
Стволы деревьев сделаны низкими. Из первых десяти рядов зала видны веревки,
на которых висят декорации. Сетка с надписью — "фабрика "Москвичка" — порвана. Деревянные конструкции, являющиеся остовом оформления, переходят из картины в картину без изменения. Так, например, в четвертой картине вдруг оказалась "на лоне природы" арка, которая во второй картине стояла во дворе фабрики. Деревянные конструкции в последних пяти картинах одни и те же, меняется вокруг них только драпировка окон и дверей. Совершенно ясно, что театр имеет право комбинировать сложные и дорогостоящие элементы оформления, но делать это надо, очевидно, более тщательно.
Музыка между картинами не связана с действием, к тому же звучит она невыразительно, с хрипом, через плохой репродуктор.
Наконец, непонятно, почему актеры, участвующие в массовых сценах, не загримировываются, как полагается. В лесу среди работников фабрики вдруг появляются школьники из первой картины. Некоторые из них даже не переодеты.
Жаль, что, ратуя в спектакле за отличное качество фабричном продукции, "Красный факел" не все сделал, чтобы выдать высококачественной свою театральную продукцию. Жаль, что нужный спектакль не заслуживает пока высокой оценки!
Юрий Сальников".
("Советская Сибирь", 1951, № 131 (10 июня, с. 2).