"Как по речке по Ирану"

Фондовые рынки США подумывают о развитии вчерашнего успеха. Во вторник к вечеру у многих даже появились надежды на то, что и цена нефти может остановить галоп, но сегодняшний день начался с девяти ракет, которые запустили в небо персидские ракетчики то ли для тренировки, то ли своей родине на беду. Вспомнилась - уж ни пророческая ли - "Иранская песня" Хлебникова:

Как по речке по Ирану,
По его зеленым струям,
По его глубоким сваям,
Сладкой около воды
Ходят двое чудаков
Да стреляют судаков.
Они целят рыбе в лоб,
Стой, голубушка, стоп!
Они ходят, приговаривают.
Верю, память не соврет.
Уху варят и поваривают.
«Эх, не жизнь, а жестянка!»
Ходит в небе самолет,
Братвой облаку удалой,
Где же скатерть-самобранка,
Самолетова жена?
Иль случайно запоздала,
Иль в острог погружена?
Верю сказкам наперед:
Прежде сказки — станут былью,
Но когда дойдет черед,
Мое мясо станет пылью.
И когда знамена оптом
Пронесет толпа, ликуя,
Я проснуся, в землю втоптан,
Пыльным черепом тоскуя.
Или все свои права
Брошу будущему в печку?
Эй, черней, лугов трава!
Каменей навеки, речка!

"Здесь не дадут мне подорожной, а на дороге лошадей..."

Невероятно скучное начало дня. Фондовые рынки немного поднимаются после того, как отвратительные статистические данные по жилищному рынку лишь увеличили шансы, что Федеральный резерв и дальше будет снижать учётную ставку. Пьём крепкий чай, глядим на непогоду за окном и размышляем о пользе знаний. Вы уже догадываетесь, что это я - про настоящие, крепкие знания, а не те, что управленцы с большой дороги за четыре недели и 28 тысяч 500 чужих евро получают где-нибудь в Фонтенбло http://executive.education.insead.edu/advanced_management/in_detail.cfm. Вот, например, Николай Михайлович Языков. Родился в 1803 году не в семье босяка и получил отличное домашнее образование, но уже в 11 лет успешно учился в Горном кадетском корпусе, а потом ещё 6 лет - в Институте инженеров путей сообщения в Петербурге. Но и этого было ему мало, уезжает в Дерпт, чтоб ещё 7 лет учиться на философском факультете университета. Кстати, прекрасно знал экономику и даже писал почти два века назад хорошие и грустные стихи про деньги:

О деньги, деньги! для чего
Вы не всегда в моем кармане?
Теперь Христово рождество
И веселятся христиане;
А я один, я чужд всего,
Что мне надежды обещали:
Мои мечты — мечты печали,
Мои финансы — ничего!

Туда, туда, к Петрову граду
Я полетел бы: мне мила
Страна, где первую награду
Мне муза пылкая дала;
Но что не можно, то не можно!
Без денег, радости людей,
Здесь не дадут мне подорожной,
А на дороге лошадей.

Так ратник в поле боевом
Свою судьбину проклинает,
Когда разбитое врагом
Копье последнее бросает:
Его руке не взять венца,
Ему не славиться войною,
Он смотрит вдаль — и взор бойца
Сверкает первою слезою.

"Был тусклый зимний день..."

Последняя полная торговая неделя года открывается понижениями. Страхи всё те же: субстандартная ипотека и инфляция. Скучно. Павел Антокольский в такую пору хорошо идёт:
"Был тусклый зимний день, наверно.
В нейтральной маленькой стране,
В безлюдье Цюриха иль Берна,
В тревожных думах о войне,
Над ворохами русских писем,
Над кипой недочтенных книг —
Как страстно Ленин к ним приник!
Как ледяным альпийским высям
Он помыслов не доверял!
Как выше Альп, темнее тучи
Нагромождался матерьял
Для книги, медленно растущей!
Сквозь цифры сводок биржевых
Пред ним зловеще проступала
Не смытая с траншей и палуб
Кровь мертвецов и кровь живых.
В божбе ощерившихся наций,
Во лжи официальных фраз
Он слышал шелест ассигнаций
В который раз, в который раз..."

"Я культурно проводил воскресенье..." - 5

Как не вспомнить греков в дни Хануки. Константинос Кавафис торговал на бирже в Александрии большую часть своей жизни. В 1888 году, когда была официально открыта Египетская фондовая биржа в Александрии, Кавафис уже работает на ней помощником у своего брата. Спустя четыре года он устраивается и на интересную государственную службу – в Третье ирригационное управление министерства общественных работ, откуда выходит в отставку аж в 1922 году. Впрочем, торговлю на бирже Кавафис не оставлял никогда, и она порой составляла значительную часть его дохода, так как в ирригационном управлении платили скупой рукой. А ещё ему приходили иногда небольшие гонорары из Англии, где писатель Э.М.Форстер много лет подряд пытался разжечь любовь к стихами Кавафиса в серцах всех своих знакомых – от Элиота до Вирджинии Вулф. Кавафису в русских переводах повезло чрезвычайно. Переводили его прекрасные поэты, и сам Бродский посвятил александрийскому греку эссе "На стороне Кавафиса". Практически со всей русской кавафианой можно познакомиться здесь: http://library.ferghana.ru/kavafis/main.htm В каноне Кавафиса лишь 220 небольших стихотворений, и многие из них переведены не единожды. Пожалуй, больше других мне нравятся переводы Шмакова:
-

Ты твердишь: "Я уеду в другую страну, за другие моря.

После этой дыры что угодно покажется раем.

Как ни бьюсь, здесь я вечно судьбой обираем.

Похоронено сердце мое в этом месте пустом.

Сколько можно глушить свой рассудок, откладывать жизнь

на потом!

Здесь куда ни посмотришь – видишь мертвые вещи,

чувств развалины, тлеющих дней головешки.

Сколько сил тут потрачено, пущено по ветру зря".

Не видать тебе новых земель – это бредни и ложь.

За тобой этот город повсюду последует в шлепанцах старых.

И состаришься ты в этих тусклых кварталах,

в этих стенах пожухших виски побелеют твои.

Город вечно пребудет с тобой, как судьбу ни крои.

Нет отсюда железной дороги, не плывут пароходы отсюда.

Протрубив свою жизнь в этом мертвом углу,

не надейся на чудо:

уходя из него, на земле никуда не уйдешь.

Как каждая сатрапия сама мечтает стать культурной империей, так тянутся к эллинизму и поздние цитадели рабовладения – крепостническая Россия, молодые Северо-Американские Соединённые Штаты, Советский Союз. Поэтому неудивительно, что моих одноклассников заставляли в школе учить наизусть имена греческих богов, а по единобожию учебные программы скакали уже галопом. Библию конфисковывали на границе, но книга "Легенды и мифы Древней Греции" Николая Альбертовича Куна стояла в любой библиотеке. Хороший ученик мог ничего не знать об истории Иерусалима, зато о маленькой злобной Спарте был начитан сверх всякой меры. Иной взгляд на мёртвую громаду эллинизма у классически образованного греческого поэта Кавафиса из колониальной Александрии. Перечень некогда одушевлённых предметов вроде тот же - Тезей, Пелей, Одиссей... Только поэтические тексты не о них, а о движениях собственной души:
-

Итака тебя привела в движенье.

Не будь ее, ты б не пустился в путь.

Больше она дать ничего не может.

Даже самой убогой Итакою не обманут,

Умудренный опытом, многое повидавший,

ты легко догадаешься, что значат эти Итаки.
-

Кавафис умер в 1933 году. Биржа выручала его деньгами почти до самой смерти. В июле 1956 года прямо здесь, в здании на площади Мохаммеда Али в Александрии - Насер забил в её двери и голову гвоздь, объявив миру с биржевого парапета о национализации Суэцкого канала. Только к концу века александрийская торговля ценными бумагами вновь ожила. За это время вслед за Кавафисом ушли и Шмаков, и Бродский, правда, первый успел, к счастью, сделать, а второй – отредактировать и опубликовать - лучший русский перевод " Бог покидает Антония":
-

Когда ты слышишь внезапно, в полночь,

незримой процессии пенье, звуки

мерно позвякивающих цимбал,

не сетуй на кончившееся везенье,

на то, что прахом пошли все труды, все планы,

все упования. Не оплакивай их впустую,

но мужественно выговори "прощай"

твоей уходящей Александрии.

Главное – не пытайся себя обмануть, не думай,

что это был морок, причуды слуха,

что тебе померещилось: не унижай себя.

Но твердо и мужественно – как пристало

тому, кому был дарован судьбой этот дивный город, - шагни к распахнутому окну

и вслушайся – пусть с затаенным страхом,

но без слез, без внутреннего содроганья, –

вслушайся в твою последнюю радость: в пенье

странной незримой процессии, в звон цимбал

и простись с навсегда от тебя уходящей Александрией.

"Я культурно проводил воскресенье..." - 3

Поэты не только писали о бирже, некоторые на ней ещё и работали. Автор давно ставшего ироническим крылатого выражения "Отряд не заметил потери бойца", служил в ранней юности на товарной бирже "мальчиком". "Боец не заметил потери яйца", - издевательски перевирал хрестоматийную "Гренаду" стояший от меня справа в пионерском строю сорок зим тому назад. И не хотелось заступаться за автора, потому что однажды тот сам обманул меня так, что хуже не придумаешь. Дело было вот как. Я увидел в телевизионной программе, что через неделю будут показывать спектакль "Двадцать лет спустя". Всю неделю готовился ко встрече с любимыми героями, хорошо учился, чтоб родители не погнали раньше спать, а это, оказалось, была мура – постановка дурацкой пьесы Михаила Светлова, не только не про тех, но и не о том! Этого бессовестного гада нас ещё и заставляли распевать, начиная с детского сада. "Каховка, Каховка, родная винтовка... Горячая пуля, лети!". И про спартаковцев, смелых бойцов - "мы шли под грохот канонады, мы смерти смотрели в лицо.." – весь наш дошкольный скандёж вышел из-под его иезуитского пера. Нормальные взрослые относились к нему снисходительно. Считалось, что он был большим шутником, на грани некоторого цинизма. Цитировали его телеграмму, которую он якобы послал из Ялты в Литфонд, долго мурыживший его с очередным переводом: "Вашу мать беспокоит отсутствие денег". Ненормальные взрослые, когда напивались, просто орали на улице про "родную винтовку". Отношение моё к Светлову стало меняться совершенно случайно, после того, как мне попался "Лирический сон", в котором Архангельский разделался с "Гренадой": " Серьезное дело/ Поручено мне:/Давлю сапогами/Клопов на стене...". Даже само упоминание этих сапог представлялось мне явлением совершенно антисоветским, настолько достала эта "Гренада" из всех радиоточек. И никого не сожгли на костре ни за те сапоги, ни за тех клопов? А Архангельский благополучно лёг в сырую землю в 1938-м под некролог Андрея Платонова и не отправился в Чердынь или Сучан? По тогдашней моей прямолинейной детской логике - означало это одно: Михаил Аркадьевич был не из своры. Его можно было лягать. И я стал смотреть на него спокойнее. "Комсомольский" поэт из Екатеринослава, которого вроде даже вытурили из комсомола "за троцкизм". Да он и был троцкистом на полную катушку! Отсюда, конечно, и мучительная бесконечная боль за простых китайцев, и лютая жажда реванша по отношению к самому страшному на свете – панской Польше, давшей под зад коленом и Троцкому, и Тухачевскому, " и надежда Анголы, и черная боль Алабамы", и "к освобожденью Марокко выведет Абд эль Керим". Абд эль Керим, конечно, далеко выведет, но всё-таки Светлову замечательно удалось стать, пожалуй, наименее кровожадным из всех кровожадных поэтов кровожадного века. Даже страшная его "Пирушка", где много чего вспоминает он вместе с председателем Чека товарищем Орловым, в том числе и " как пылала Полтава,/ Как трясся Джанкой,/Как Саратов крестился/Последним крестом", и как уморили они голодом и жаждой мальчиков-юнкеров ,– даже "Пирушка" та больше напоминает белую горячку, в которую лирический герой и товарищ Орлов вошли штопором, чем поэтический манифест. Как у Светлова получалось почти честно балансировать между передовицей и поэзией – хорошо видно из следующих чудесных строк:

-

Я бы тоже, как провод,

Ворону качал,

Я бы пел,

Я б рассказывал.

Я б не молчал,

Но сплошным наказаньем

Сквозь ветер, сквозь тьму

Телеграммы бегут

По хребту моему:

'Он встает из развалин -

Нанкин, залитый кровью...'

'Папа, мама волнуются,

Сообщите здоровье...'

-

На Страшном суде Светлову-Шейнкману зачтётся и за трогательную "Старушку" 1927 года, где появляется даже собеседник-великан, отличившийся в том же году поэмой "Хорошо!":

-

Время нынче такое: человек не на месте,
И земля уж, как видно, не та под ногами.
Люди с богом когда-то работали вместе,
А потом отказались: мол, справимся сами.

Дорогая старушка! Побеседовать не с кем вам,
Как поэт, вы от массы прохожих оторваны...
Это очень опасно - в полдень по Невскому
Путешествие с правой на левую сторону...

В старости люди бывают скупее -
Вас трамвай бы за мелочь довез без труда,
Он везет на Васильевский за семь копеек,
А за десять копеек - черт знает куда!

Я стихи свои нынче переделывал заново,
Мне в редакции дали за них мелочишку.
Вот вам деньги. Возьмите, Марья Ивановна!
Семь копеек - проезд, про запасец - излишки...

Товарищ! Певец наступлений и пушек,
Ваятель красных человеческих статуй,
Простите меня, - я жалею старушек,
Но это - единственный мой недостаток.

-

Когда Лучший друг советских физкультурников по брёвнышкам раскатал всю ту вшивую "романтику", которая не давала Светлову времени заглянуть в самого себя, когда кокнули и товарища Орлова, и товарищей, которые кокнули его, и когда подох наконец сам Лучший друг - стихи Михаила Аркадьевича наконец зазвучали почти так, как хотел слышать их Всевышний:

Я листаю стихов своих томик,

Все привычно, знакомо давно.

Юность! Ты как охотничий домик,

До сих пор в нем не гаснет окно.

Вот, в гуманность охоты поверив,

Веря в честность и совесть мою,

Подошли добродушные звери.

Никого я из них не убью

-

В его поздней лирике такая пронзительность, что хочется плакать, читая её даже тогда, когда тебе только двадцать:
.

Живого или мертвого
Жди меня двадцать четвертого,
Двадцать третьего, двадцать пятого -
Виноватого, невиноватого.
Как природа любит живая,
Ты люби меня не уставая...

-

Или вот это:
-

Выйди замуж за старика -

За меня -вот какой урод!

Не везде река широка,

Перейди меня тихо вброд.

Там, на маленьком берегу,

Где закат над плакучей ивой,

Я остатки снов берегу,

Чтобы сделать тебя счастливой.

-

С лёгкой руки любившего его Леонида Гайдая - он стал человеком и теплоходом. Крамольный вопрос: не от этой ли "плакучей ивы", где закат, название того ресторан, от которого "строго на север, порядка 50 метров, расположен туалэт типа сортир, обозначенный на схеме буквами мэ и жо"? Что ж, Светлов любил рестораны, от названия ресторана родилась и "Гренада". Оценил бы, доживи до "Бриллиантовой руки". Но он умер раньше. Как справедливо сказано в одном сомнительном источнике, "28 сентября 1964 года Михаил Аркадьевич с потрясающим мужеством встретил смерть". А Екатеринославская товарная биржа восстала из пепла. Находится сейчас, как ей и положено, в г. Днепропетровске, имеет свой сайт в интернете: http://www.tbe.com.ua/ . С большим интересом познакомился я там с последними ценами на кукурудзу, соняшник, борошно пшеничне, полюбовался фотографиями В.А. Хижняк - председателя Биржевого комитета, К.Ю.Когана – генерального директора. Кстати, у председателя, Веры Андреевны, на фотографии почти чистый стол – видно, что умеет человек организовать своё рабочее место. Заметно больше документов на столе у гендиректора, Константина Юрьевича, – есть, так сказать, к чему стремиться человеку в этом контексте. А вот главного бухгалтера Татьяну Алексеевну Сидельник даже плохо видно из-за бумаг. Да, если кто подумал случайно, что Сидельник – подходящая профессиональная бухгалтерская фамилия, то он ошибся дважды. Во-первых, "сидельник" – это вовсе даже мужчина, сидящий при больном, но фамилия могла произойти от "сЕдельника", под влиянием произношения, как утверждает некто Федосюк в "Популярном этимологическом словаре". Во-вторых, под фотографией написано, что Татьяна Алексеевна по основной своей профессии – социолог. Словом, если сравнивать чистоту столов, то напрашивается вывод, что чем ниже спускаешься по биржевой вертикали власти, тем яростнее атакуют тебя печатные слово и цифирь. А может быть, не хочу никого обидеть, есть здесь и определённая доля разгильдяйства. Тут я подумал о том, как бы выглядел на фотографии, будь она здесь, рабочий закуток давнего коллеги сегодняшних днепропетровских биржевиков - "мальчика" , написавшего потом "Старушку". Наверное, вообще ничего не разглядеть из-за бумаг. Я бы тоже, как провод, ворону качал, я бы пел, я б рассказывал, я б не молчал...

"Я культурно проводил воскресенье..."

Эту цитату из Александра Галича позаимствуем для наших, надеюсь, еженедельных воскресных встреч с прекрасным - поэзией, художественной прозой, театром и кинематографом.
Тема "Биржа в поэзии" неисчерпаема и ещё ждёт своего беспристрастного исследователя. Мы же пока только отметим основную тенденцию: накал ненависти поэтов к предмету нашего интереса со временем явно идёт на спад. Начнём с "Голубок биржи", жути Беранже в жутком переводе Тхоржевских:

"Вы, голубки, - которым Муза
Служить Любви вручала честь, -
Куда ваш путь? - Мы от француза
Несем бельгийцу с биржи весть.
- Все в руки забрано дельцами!
И, не избегнув кабалы,
Должны служить им маклерами
Венеры нежные послы!

Ужель поэзией напрасно
С любовью вскормлен человек?
Увы! страсть к золоту опасна:
С ней красоты короче век!..
От нас, о голуби, летите
И, в наказанье миру вновь,
С земли на небо унесите
И вдохновенье и любовь!"

"МаклерА", конечно, из почтовых голубей ещё те, но дрожь до костей пробирает. У Ходасевича тоже добрых слов о бирже не нашлось, но зато контекст иной:

"Интриги бирж, потуги наций.
Лавина движется вперед.
А все под сводом Прокураций
Дух беззаботности живет.

И беззаботно так уснула,
Поставив туфельки рядком,
Неомрачимая Урсула
У Алинари за стеклом.

И не без горечи сокрытой
Хожу и мыслю иногда,
Что Некто, мудрый и сердитый,
Однажды поглядит сюда,

Нечаянно развеселится,
Весь мир улыбкой озаря,
На шаль красотки заглядится,
Забудется, как нынче я, -

И все исчезнет невозвратно
Не в очистительном огне,
А просто - в легкой и приятной
Венецианской болтовне."

А вот, наконец, "Почти элегия" Бродского, где вертеп замечательно превращается всего-навсего в архитектурный памятник:

"В былые дни и я пережидал
холодный дождь под колонадой Биржи.
И полагал, что это - Божий дар.
И, может быть, не ошибался. Был же
и я когда-то счастлив. Жил в плену
У ангелов. Ходил на вурдалаков.
Сбегавшую по лестнице одну
красавицу в парадном, как Иаков,
подстерегал.
Куда-то навсегда
ушло все это. Спряталось. Однако,
смотрю в окно и, написав "куда",
не ставлю вопросительного знака.
Теперь сентябрь. Передо мною - сад.
Далекий гром закладывает уши.
В густой листве налившиеся груши,
как мужеские признаки, висят.
И только ливень в дремлющий мой ум,
как в кухню дальних родственников-скаред,
мой слух об эту пору припускает:
не музыку еще, уже не шум."