"И в декабре семнадцатого года…"

"… Все потеряли мы, любя:
Один ограблен волею народа,
Другой ограбил сам себя…"

60 лет назад в СССР оперативные группы работников милиции отправлялись на розыски немедленно и продолжали поиски много времени:
"Происшествие
Сам себя ограбил
Глубокой ночью во 2-е отделение милиции Дзержинского района пришел П. П. Дрогалев. Он заявил: "Только что меня ограбили. Сняли часы, отобрали крупную сумму денег. Прошу найти грабителей".
Немедленно на розыски отправилась оперативная группа работников милиции. Прошло много времени. Люди продолжали поиски. Но все было безуспешно. Верный друг милиционеров — служебная собака оказалась бессильной.
Что делать? Как помочь человеку, попавшему в беду? Решили побывать в доме Дрогалева. Я сел в машину и отправился по указанному адресу. Надо же было предупредить жену Дрогалева о случившемся с ее супругом...
И тут выяснилось, что часы лежат на буфете, а деньги в буфете. Просто Дрогалев сам себя ограбил.
"Был пьян, мне показалось, что деньги и часы у меня украдены", — объяснял он.
Против Дрогалева возбуждено уголовное дело за ложное заявление.
М. Бессонов.
Капитан милиции".
 ("Советская Сибирь", 1966, № 28 (3 февраля, с. 3).

"Все нации, которые – сюда…"

"… Все русские, поляки и евреи,
Березкой восхищаются скорее,
Чем символами быта и труда". 
 

55 лет назад в СССР предостерегал наивных простаков Алексей Мордухович Фишкин:
"Цена трагической ошибки
Восемь лет назад житель города Ионавы (Литовская ССР) Алексей Мордухович Фишкин, поверив сионистской пропаганде, выехал в Израиль. Восемь лет каторжного труда и унижений стоила ему и его сыну Шимону эта трагическая ошибка.
Недавно А. Фишкину удалось вырваться из "земли обетованной", вернуться на Родину. В Вильнюсе он пришел в редакцию "Советской Литвы". Ниже мы печатаем с некоторыми сокращениями рассказ А. Фишкина.
В моем рассказе будет много такого, чему даже трудно поверить. Но все это пережито и выстрадано в израильском "рае", куда я так стремился попасть, ради которого бросил город, где был счастлив, поступился самым святым, что есть у человека,— Родиной.
Я говорю об этом для того, чтобы предостеречь наивных простаков, каким был я. На удочку сионистов я клюнул в состоянии глубокой душевной депрессии, в тот момент, когда распалась моя семья. Сделал неверный шаг, приведший меня и сына на край пропасти.
Когда я ехал в Израиль, где-то в глубине души теплилась надежда, что я встречу там сочувствие, что ко мне отнесутся, как к брату. Все получилось не так. Не братьев встретил я там, а хищных волков, готовых перегрызть друг другу горло при дележе добычи. Да, именно волчьими законами продиктована погоня капиталистов за прибылями. Все это я видел своими глазами. Меня, как и других рабочих, эксплуатировали, выжимали последние соки, довели до изнеможения. В Израиле я хорошо понял, что такое сионизм.
Постараюсь рассказать обо всем по порядку. 1 апреля 1962 года в порту Хайфа нас встретил чиновник, выдал 15 фунтов. Автобус доставил часть нашей группы в гиват Трумпельдор — пустынную местность недалеко от ливанской границы.  Прибыли на место. Подходит чиновник, говорит, что с меня причитается 10 фунтов за проезд.
Итак, остается 5 фунтов. Без денег в Израиле делать нечего. Я подошел к оконцу, возле которого выстроилась длинная очередь, услышал, что посылают в пустыню убирать камни. Согласился. Надо немедленно заработать на кусок хлеба, чтобы не голодать ни мне, ни мальчику. Помощи ждать не от кого, хотя "заботу" о нас взяла на себя так называемая благотворительная компания "Дахак".
Место, куда нас загнали, оказалось настоящей каторгой, откуда мало кому удалось вырваться. Поселили нас с сыном в небольшой бетонной комнатушке. Ни электрического света, ни воды. Представьте себе огромное пространство красной выжженной земли — неровной, покрытой трещинами. Земли-то, собственно, не видно — сплошной булыжник. Ждешь ветра, как манны небесной: авось спадет жара. Но ветер подымает едкую пыль. Она забивает ноздри, легкие, трудно дышать.
Я все острее чувствовал пропасть между тем, что ежедневно повторялось в газетах, звучало в эфире, и тем, что происходило вокруг меня в знойной пустыне. Трудно сказать, на кого делают ставку досужие пропагандисты, что на приманку попадаются люди, зрение которых ограничено шорами, такими же, какие мешали видеть и мне.
Переезд в Израиль обрек и меня, и сына на издевательства. Чего только не пришлось испытать мальчику только из-за того, что он не подвержен ритуальному обряду. Когда мы приехали в Израиль, Шимону еще не было восьми лет. Трудно было без знания языка иврит. Что ни день, сын приходил домой в синяках. А однажды, когда группа старшеклассников зло надругалась над ним, он от испуга стал заикаться. Это, к сожалению, не проходит у него и сейчас.
И юность сына была нерадостной. В 14 лет я забрал его из школы, с трудом устроил чернорабочим в металлообрабатывающие мастерские богача Качко. В мастерских, где он работал, температура воздуха доходила до 70 градусов. Шимон подносил к печи тяжелые железные бруски, а раскаленные доставлял к штампам. Мы договорились с хозяином, что подросток не будет работать более семи часов, но на деле получилось иначе. Обычно на исходе дня в мастерских появлялся хозяин и говорил всегда одно и то же: "Или останешься еще на пору часов, или завтра не выходи на работу". Не легче было и в цехе завода капиталиста Брауна, где штамповали детали для самолетов, а затем на фабрике "Мельтекартен". Шимон, уйдя оттуда, работал в баре, подавал к столу, мыл посуду, подметал полы.
Мысль о возвращении на Родину — в Советский Союз не покидала меня с тех пор, как я очутился в Израиле. Но совершенную ошибку не так легко было исправить. Каждый человек, помышляющий о возвращении в Советский Союз, для сионистов — злейший враг.
Выдуманный сионистами "вопрос о положении евреев в Советском Союзе" является от начала до конца провокационным. Уж кому-кому, а мне хорошо известно, что это все равно, что поставить "казахский", "белорусский", "грузинский" вопрос, то есть вопрос о любой из ста с лишним национальностей
и народностей СССР. В Советском Союзе пропаганда национальной и расовой розни преследуется по закону, а в Израиле все это поощряется. В Израиле на каждом шагу оскорбляют, дискриминируют евреев — выходцев из стран Азии, Африки.
В Израиле все громче звучит протест против сионистской клики, ведущей эту страну к гибели. Помнится, весной 1968 года я прочел в газете "Едиот ахронот" интервью с профессором Иерусалимского университета Е. Лейбовицем. Я сохранил эту вырезку. Вот что там написано: "Аннексия — катастрофа!.. Сегодня мы взрываем дома, завтра будем вынуждены создавать концлагеря, а может быть, и ставить виселицы...". Протест трудящихся Израиля выливается в различные формы. Это все крепнущий голос коммунистов, людей доброй воли этой страны, это массовые антивоенные демонстрации, это забастовки, в которых участвуют трудящиеся евреи и арабы. Я всей душой присоединяюсь к лозунгу Коммунистической партии Израиля:
"Не с империалистами против арабов, а с арабами против империалистов!".
...В октябре 1966 года я получил известие, что Советское правительство разрешило мне возвратиться на Родину. Что тут началось! Сионисты явно взбесились. Оно и понятно. Ведь заманивание евреев в Израиль — это их излюбленный пропагандистский прием, чтобы вопить о преследованиях евреев в Советском Союзе. Меня травили на каждом шагу, обливали грязью в сионистской прессе. Моего сына выгнали с фабрики.
Окольным путем я переслал письмо постоянному представителю СССР при ООН. Как я это сделал, по понятным причинам рассказать не могу. Я сообщал в нем, какие препятствия чинят мне израильские власти, как лезут они из кожи вон, чтобы я не возвращался в СССР. Мое письмо дошло. После долгих злоключений нам все же удалось вырваться домой.
Я пришел в редакцию потому, что считаю долгом своей совести рассказать правду о провокациях и идеологических диверсиях сионизма и империализма. А рассказал я только о частице тех переживаний, которые выпали на нашу долю.
Разоблачая легенду об "израильском рае", я, как я все советские люди, отнюдь не отождествляю сионистские правящие круги Израиля с народом этой страны.
(АПН — "Советская Литва").
("Советская Сибирь", 1971, № 28 (3 февраля, с. 3).

"По Москве брожу я с негром…"

"… А вокруг белым-бело.
Белым снегом, белым снегом
Всю столицу замело".
  

65 лет назад народная артистка СССР Л. Мясникова глубоко прочувствовала образ немолодой уже негритянки:
"Театр
"Тропою грома"
Начало нового, 1961 года Новосибирский театр оперы и балета отметил премьерой "Тропою грома". Эта опера, написанная советским композитором М. Магиденко по книге современного африканского писателя Питера Абрахамса, повествует о трагической судьбе народов, стонущих под гнетом колониального режима. Сюжет книги, положенной в основу оперы, широко известен советскому читателю и зрителю. Цветной юноша Ленни приезжает из Кейптауна, где он окончил университет, в родную деревню. Ленни хочет учить грамоте негритянских детей. Здесь расцветает его чистая, преданная любовь к Сари, белой девушке. И Сари тоже полюбила Ленни. Только разве допустят колонизаторы, чтобы негр почувствовал себя человеком? Ленни гибнет от зверского суда Линча, Сари — от пули белого плантатора...
Опера М. Магиденко привлекла внимание творческого коллектива театра своей актуальностью, острым драматизмом и музыкой — простой, броской, основывающейся на песенно-танцевальном фольклоре негритянских народов. Несмотря на свой несколько поверхностный характер, она все же давала возможность использовать лучшие вокальные силы театра, во многом отвечала идейной направленности сюжета.
Надо сказать, что от постановщиков "Тропою грома" — режиссера Э. Пасынкова, дирижера И. Чудновского, художника А. Морозова не ускользнули и весьма существенные недостатки произведения как музыкальные, так и касающиеся содержания оперы. По сравнению с книгой Абрахамса, сюжет оперы более беден. Отсутствует, например, линия, связанная с показом роста сознательности порабощенного народа. Идейная концепция, следовательно, ограничивается лишь показом трагедии людей, живущих в унизительном бесправии. Поэтому финал — идейный вывод оперы — у Магиденко полон отчаянии и безнадежности. Узость и бесперспективность такого толкования сюжета уже доказана и осуждена событиями наших дней — вся Африка охвачена пламенем освободительной борьбы.
Постановщики и артисты приложили много сил для того, чтобы преодолеть эти недостатки, углубить, обогатить идейно-музыкальное содержание оперы, создать интересный, запоминающийся спектакль. С этой целью был введен пролог, изменен финал оперы. В прологе средствами художественной декламации, пантомимы, световых и декоративных эффектов создается символическая картина постепенного пробуждения Африки, силы которой все еще скованы кандалами колониализма. В финал введены мотивы протеста, сопротивления.
Основная тема оперы — контрасты между образами колонизаторов и негров.
У главных героев— Ленни и Сари, цветного юноши и белой девушки, которые любят друг друга, глубоко оттеняются черты душевного благородства, поэтичности. Этому способствует и стремление самих актеров к задушевно-песенному исполнению партий, обдуманно-скромному поведению на сцене. Такая трактовка образов хорошо удалась артистам Г. Чижовой и В. Степанову. В образах матери Ленни и безумного негра Сэма подчеркнута способность к большим, глубоким чувствам. Народная артистка СССР Л. Мясникова глубоко прочувствовала образ немолодой уже негритянки, горячо любящей свою родину и своего сына. Роль Сэма — несчастного, искалеченного человека— хорошо исполняет артист А. Левицкий. Богатый голос, верно понятый замысел режиссера отличают эту актерскую работу, Артист О. Ярошенко, занятый в той же партии, при наличии целого ряд достоинств — темпераментной игры, хороших вокальных данных — трактует этот образ слишком натуралистически.
В раскрытии образов белых плантаторов акцентируются моменты произвола, ограниченности. В этом смысле удачно задуманы и решены местный деспот Герт (артисты Н. Логутенко и В. Торик) и его приятель Вильджон (в исполнении студента Новосибирской консерватории В. Васильева это фигура весьма зловещая, а у артиста М. Семикова — опасный в своей вздорности и тупости стиляга).
Опера "Тропою грома"» на сцене новосибирского театра стала ярким, интересным спектаклем. Этому способствует ряд удачных находок режиссера и художника. Например, развитие сценического действия в черном замкнутом овале, образно символизирующем петлю колониализма, активное развитие действия за счет сокращения числа антрактов и пауз между картинами, красочно поставленные массовые сцены.
Новосибирская публика горячо принимает спектакль на одну из самых волнующих тем современности. Это лишний раз доказывает, что театр достойно следует славным традициям русского и советского искусства, которые заключаются в ясном ощущении "пульса общественной жизни" и в горячем сочувствии к борющимся народам.
Т. Роменская,
преподаватель Новосибирской консерватории".
("Вечерний Новосибирск", 1961, № 29 (3 февраля, с. 3).

"И к нему привели флорентийцев, и немцев…"

"… И прочих,
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Статных,
Босых,
Молодых".
  

65 лет назад в СССР давали прикурить сотрудникам отделов коммунистического воспитания и советские немцы:
"На чьей совести преступление?
В зале суда немноголюдно. И тяжело, как свинцовые, падают слова на сгорбленную спину, на опущенную голову. Теперь уже все знают эту историю — как он, Альберт Ротт, пьяный ворвался в женское общежитие, кого-то ударил, кого-то оскорбил... Его пытались унять— но где там. Буянил больше прежнего. Скандал закончился в милиции.
В народном суде Дзержинского района слушается дело плотника УНР-289 А. Ротта. Подсудимому всего 19 лет. Что же случилось с парнем? Когда он сделал первый рискованный шаг на путаную и скользкую тропинку, которая привела на скамью подсудимых? Выступают свидетели — рабочие УНР. И все говорят одно и то же: работал парень неплохо. Как с ним случилась беда — трудно сказать. Коллектив прислал и своего общественного защитника. Тот тоже искренне недоумевает — в чем причина?
И в самом деле — в чем причина? Ведь как-то не хочется просто уйти, выслушав приговор о лишении свободы на год — и все. Речь-то идет о человеке, которому всего 19. у которого все впереди, вся жизнь — а он споткнулся на пороге. Почему? Когда в первый день Альберт возвращался с работы, все старался незаметно покоситься на витрину магазина, на стекло в окне трамвая: вот ведь шагает по городу не просто парнишка — рабочий человек идет. И казалось ему, что и походка у него стала солиднее, увереннее, и в лице появилось что-то такое — значительное даже. Только когда повернул на свою улицу, ужасно захотелось бегом побежать, но сдержался. Медленно, размеренно прошагал мимо мальчишек, вошел во двор, степенно — как взрослый — поздоровался с отцом... Альберту все нравилось на стройке: и ловкие руки каменщиков, и мостки, по которым приходилось перебегать через траншеи, и запах свежей стружки, и прокуренная конторка прораба. А на своего бригадира он смотрел с мальчишеским обожанием: ведь это он, Э. Штанке, учил его рабочей профессии. Поэтому, когда как-то в обед бригадир вынул из кармана смятые бумажки и подмигнул: "Сбегай, Альберт, в магазин, в горле пересохло", тот кинулся исполнять поручение. Вернулся, поставил бутылку на кусок газеты с нарезанным хлебом, с помятыми огурцами. Бригадир налил кружки: "Пей, парень, пей; не стесняйся, не маленький уже".
Вот так и пошло: сегодня у Штанке — получка и нельзя ее не "обмыть". В другой раз — аванс и тоже нужно отметить такое событие. А бегать за водкой чаще всех приходилось Альберту — помоложе. Однажды посыльный вернулся из магазина с пустыми руками.
— Нет здесь сегодня водки, бригадир.
— А мне какое дело? Тебя послали — ты и ищи. Хоть до вечера бегай, а найди.
И тот ушел. А к концу дня бригадир, не моргнув глазом, вывел в табеле аккуратную восьмерку. И опять, как всегда. налил парню кружку — за груды. Есть в УНР комсомольская организация. Но комсорг ничего не знал о молодом рабочем, пришедшем на стройку. Ничего не замечал и профорг т. Васильев. Мы задали вопрос председателю постройкома г. Андрееву:
— А вы хотя бы один раз за все время поговорили с А. Роттом?
— Нет, не говорил. — холодно ответил тот. — Беседовать с каждым не входит в мои обязанности.
Где прочли представители общественных организаций УНР-289, что человечное, советское отношение к каждому человеку на стройке не входит в их служебные обязанности? Как случилось, что здесь решать важнейшие вопросы в жизни коллектива доверено людям, равнодушным к самому главному — к человеческим судьбам?
Сейчас Э. Штанке больше не работает в УНР. Его уволили за систематические пьянки. Но он оставил о себе дурную память. Преступление молодого рабочего — на совести и его, бывшего бригадира, и тех, кто обязан по-иному относиться к воспитанию молодых рабочих!
П. Днепров, воспитатель молодежного общежития, сотрудник нештатного отдела коммунистического воспитания".
("Вечерний Новосибирск", 1961, № 28 (2 февраля, с. 3).

"Почему в такую пору треснул сломанный сучок?.."

"… Ежик сунул в мышью нору
Любопытный пятачок?"

 70 лет назад в СССР обозвали змеёнышем пионера Юру:
"Чужому не пройти
За активную помощь пограничным войскам в охране государственных границ СССР в Книгу почёта пионерской организации имени В. И. Ленина занесены ряд пионерских дружин, имена пионеров и пионерских вожатых.
В густых зарослях камыша Юра мог бродить хоть весь день. Тут он был уже не Юра, а великий путешественник, и камыш не камыш, а непроходимые джунгли. Он, Юра, ничего не боится, смело размахивает острым ножом, и отступают, валятся "гигантские деревья".
— Вперёд! Вперёд! — командует Юра.
Он так увлёкся, что далеко ушел от села. "Ой, а дома мама ждёт!" И "великий путешественник" начал быстро сгребать в кучу камыш. Где-то поблизости хрустнула ветка, ещё и ещё… Перед Юрой, неизвестно откуда, появился человек. Видимо, он не ожидал кого-нибудь встретить и от неожиданности попятился назад. Но скрыться было уже поздно. Юра увидел незнакомца. "Чужой?!" Тут, у самой границы, это случается. Но мальчик продолжал спокойно сгребать камыш. А в голове, между тем, заметались мысли: "Что делать? Что?" Незнакомец стоял уже совсем рядом.
— Вы из райцентра, дядя?
— Да. Из райцентра иду вот.
Волнение прошло, незнакомец заговорил спокойнее:
— Проголодался, пока дошёл. Столовая в селе есть?
— Есть, есть. Я покажу.
Взвалив вязанку на плечи Юра пошёл к дороге. Незнакомец за ним. Он оказался удивительно разговорчивым. Его интересовало всё: как идут в колхозе дела, что нового и даже сколько учеников в школе. Юра старался изо всех сил:
— В колхозе убрали нынче много пшеницы. Школа? Школа большая. Вчера мы играли. Ходили рыбалить. Засели, а мальчишка у нас один есть, так он…
Юра говорил без умолку, боясь остановиться, — "вдруг догадается?" Незнакомец воровато озирался по сторонам, потом успокоился."Болтлив мальчишка, как сорока, такого нечего опасаться".
Вошли в село.
— Вам сюда, — показал мальчик. Он-то хорошо знал: в этом доме сельсовет. Там сидели колхозники.
— Задержите его! Он чужой!
Незнакомец рванулся к двери. Поздно.
— Стой!
Со всех сторон его обступили люди.
— У, змеёныш! — прошипел он в сторону Юры.
Незнакомец действительно оказался чужим. Бдительность пионера не позволила ему безнаказанно пройти через границу.
Д. Куваев".
("Пионерская правда", 1956, № 9 (31 января), с.  1).

"И пошла страна по путям большим..."

"… Солнцем озарена,
Небом голубым.
Мой родной народ,
Партия моя —
Богатырский полёт
В светлые края".

 
60 лет назад советские люди повсюду вставали на вахту:
 
"На поэтической волне
Навстречу съезду
Партия!
Что есть вернее на свете!
Как солнцем лучистым
в широком окне,
Партии
теплой заботой согрето
Каждое сердце
в советской стране.
Партия —
разум и воля народов,
На ленинском курсе
мы с ней до конца,
И в штормы, и в бури,
в любую погоду
Открыты для партии
наши сердца.
И где бы ты ни был,
куда бы не ездил,
На каждой дороге,
в родимом краю
На вахту
в честь двадцать третьего съезда
Повсюду
Советские люди встают.
От чистого сердца,
с любовью,
надеждой
На промысле в море,
на шахте, в лесу,
Моряк и строитель
Двадцать третьему съезду
Свои трудовые подарки несут:
Все, чем сегодня
сильны и богаты,
Творческой мысли
высокий полет,
Партийного съезда
весенняя дата
В народную память
на веки войдет,
Как новая веха
в стремительный жизни,
В грядущее смелый
и дерзкий порыв,
Чтоб ярче горели
огни коммунизма,
Такой ощутимый
и близкой поры.
К. Топорнин".
("Рыбный Мурман", 1966, № 13 (30 января), с. 4).

"Он во всем народе многоликом..."

"… Рвущемся на подвиги вперед.
Сталин! В этом имени великом
Родина вместилась, весь народ!"
 

75 лет назад в СССР писала от сердца своим пером ученица Геля Нагибина:
 
"Письмо вождю
 
Сталин наш любимый,
Великий вождь родной!
Маленькая школьница
Говорит с тобой.
 
Лет мне только восемь,
В классе я втором, —
От сердца эти строки
Пишу своим пером.
 
Нам весело живётся!
Счастливая пара!
Радуется всюду
Наша детвора.
 
Зимой мы в школу ходим
И много узнаём,
Летом снова в лагере
Силы наберём.
 
Геля Нагибина,
ученица 2-го класса "Б".
гор. Молотов,
22-я школа".
("Пионерская правда", 1951, № 9 (30 января), с.  1).

"В нашем строе все герои, все в работу влюблены..."

"... Нам родная
Трудовая
Молодежь любой страны".
 

70 лет назад в СССР искренней любовью подчиненных пользовался начальник лесопункта товарищ Припоров:
"Письма в редакцию
Беззаботный начальник
На Карповицах начальником лесопункта работает тов. Припоров. Вместо того, чтобы мобилизовать людей на заготовку леса, он занимается пьянкой и втягивает в это дело своих подчиненных. Так, 12 января он пьянствовал целый день вместе с двумя молодыми рабочими, 13 января опохмеливался. Лесозаготовители в эти дни были предоставлены сами себе. Они шли кто куда желает: одни—в город, вторые болтались по участку, третьи—в лес. Такие дни у т. Припорова провертываются частенько. А поэтому не случайно данный лесопункт занимает последнее место среди лесозаготовительных предприятий района.
Такого начальника давно уже следует призвать к порядку.
Дулепова".
("Рабочий леса", Тотьма, 1956, № 13 (29 января), с. 4).

"Нам по душе, беспокойным ребятам..."

"… Трудные выбрать пути
Или под парусом белым, крылатым
Против теченья идти".
 

70 лет назад не только ругали Славу Корнышкова советские пионеры:
"На верном пути
Директор школы Григорий Ефимович вызвал к себе в кабинет совет отряда пятого "Б".
— Вот, читайте, — сказал он и передал ребятам повестку из милиции. В повестке шла речь о пятиклассники Славе Корнышкове.
Встревоженные вернулись пионеры в класс. Скоро о происшествии со Славой стало известно всем, и после уроков никто не ушёл домой.
— Достукался! — сказал Володя Брянский и вдруг, словно кто подтолкнул его сзади, шагнул вперёд.
— Сколько раз мы ему прощали! — выкрикнул он.
Ребята зашумели.
— Стойте! — подняла руку Наташа Кулакова, председатель совета отряда. — Не кричите все. Слушай, Слава, почему ты такой, а? — спросила она.
— А что я?
— Зачем ты срезал телефонную трубку в автомате?
— Для приемника нужно было...— краснея, ответил Слава.
— Для приемника? Но ведь это воровство! Не понимаешь, что ли? — спросил Володя. — А кто в прошлый вторник у первоклассника пирожки отнял в буфете? Не ты?
— Дрался не ты в коридоре? —напомнила Наташа. — Ты! Дальше перечислять? Молчишь... Конечно. Что уж тут говорить! Сам все знаешь. Слушай Корнышков! Мы тебе больше не позволим позорить наш отряд!
Много гневных слов было сказано Славе Корнышкову на этом сборе. Заслуженные упрёки. И от того, что это говорили товарищи по отряду, Славе было ещё стыднее, чем в милиции.
Но ребята они только ругали. Они ещё и расспрашивали, вызывая на откровенный разговор. Они хотели помочь, хотели от души. Корнышков понял это.
И, когда он, Слава, давал отряду обещание исправится, в классе было очень тихо. Каждый думал о том, что и раньше слышали от Славы всякие обещания, но всё понапрасну. Только теперь не так, как бывало, говорил Слава, не скороговоркой, а словно прислушиваясь к самому себе.
Поняли и ребята, что нельзя ни на один день забывать о Славе, упускать его из виду. Но не назойливыми няньками стали они. Будто невзначай, возьмёт да и скажет кто-нибудь:
— Иду сегодня в дом пионеров. Пошли со мной?
И Слава то сидит вечером на репетиции духового оркестра, то строит модель планёра. Времени для улицы становится всё меньше и меньше. На верном пути отряд. На верном пути и Слава!
В. Грандова,
Н. Извекова.
Москва, школа номер 146".
("Пионерская правда", 1956, № 7 (27 января), с.  3).

"Вдруг вырос чудо-боровик у нашего забора..."

"... Наверно, это лесовик
Его прислал из бора…" 
 

50 лет назад в СССР Боровик-драматург явно уступал в пьесе Боровику-публицисту:
"Слово — зрителям
Прозрение Карлоса Бланко
"Над Сантьяго дождь"—многократно повторило чилийское радио на рассвете 11 сентября 1973 года — в день, который жители Южной Америки привыкли считать началом весны. Для Чили он стал началом зловещей ночи.
А потом были предательские залпы "горилл", алая кровь на горячем стволе автомата Альенде и изуродованных пальцах Виктора Харры. Сейчас мы уже знаем об этом многое. И все-таки каждое новое сообщение из Чили заставляет взволнованно биться сердца. Потому что для нас интернационализм — не просто слово, потому что боль чилийского народа—  и наша боль.
И не случайным поэтому представляется внимание, с каким зрители смотрят спектакль "Красного факела" по пьесе Г. Боровика "Интервью в Буэнос-Айресе", поставленный режиссером С. Иоаниди (художник — Е. Гороховский, музыка
Л. Богуславского). Этот режиссер давно проявляет интерес к политической теме. В свое время он был постановщиком в областном театре драмы спектакля "Три минуты Мартина Гроу" по пьесе того же Генриха Боровика, теперь обратился к новому драматургическому опыту известного советского журналиста-международника.
… В далекой Аргентине наш журналист, слушает исповедь чилийского коллеги. Человека, которому этот рассказ может стоить (и стоил) жизни, но который нашел мужество решиться на него. Рассказ Карлоса Бланко оживает перед нами, и мы попадаем в сегодняшнюю Чили, страну, находящуюся под постоянным прицелом карабинеров.
Для Карлоса Бланко — "лучшего пера Чили" — переворот, казалось, ничего не изменил. Более того, сам шеф пропаганды – генерал Хименес подчеркивает свою признательность знаменитому журналисту, помогавшему яркими статьями свергнуть власть Народного единства.
Но вот в квартире Бланко появляются его бывшая жена Марта и молодой патриот Педро. Они вносят тяжелораненого Эрнесто Рохаса — министра правительства Альенде. Теперь до самого конца спектакля судьба Бланко связана с этими людьми. Драматизм ситуации усиливается еще и тем, что Марта, покинувшая мужа, любит Рохаса.
Приход каждого нового человека увеличивает напряжение, но, к сожалению,, артист И. Баранов, играющий Бланко, не доносит до нас всей глубины психологического перелома в душе своего героя. Его Карлос слишком респектабелен и самоуверен для человека, который должен сделать решающий выбор, сделать шаг, перечеркивающий его прежние нравственные принципы и идейные установки. Лицемер Хименес (В. Ахрамеев) внезапно открывает Бланко свое истинное лицо, однако мы видим чисто внешнюю реакцию исполнителя, внутреннее же прозрение, потрясение Бланко остаются для зрителя как бы "за кадром".
Нужно сказать, что если первая часть спектакля, фактически экспозиционная, вообще идет несколько вяло, то во второй зрительское внимание держат более всего сюжетные ситуации. Среди участников сцены в квартире Бланко выделяется Бланко - младший в исполнении Е. Иловайского. Долговязый, прилизанный, с неопределенной блуждающей улыбочкой на лице, Хосе явно опасен. Мы угадываем в нем "многообещающего" фашиста. Не случайно щеголяет он немецкими словечками, не случайно упоминает печально известную колонию "Тринидад", где, вероятно, проходил выучку.
Г. Боровик, немало поживший в Латинской и Южной Америке, хорошо знаком с прототипами и ударившегося в политику торговца Габриэля Фастоса, приятеля Хосе. Фастос (И. Попков) вначале предстает перед именитым хозяином учтивым гостем, пришедшим поздравить его с днем рождения. "Мы люди простые", — скромно говорит он. Но вот, освоившись, этот мелкий буржуа излагает свою программу. Такие, как он, всегда были опорой диктаторских режимов, такие первыми вступали в СС и с наслаждением включали газовые камеры, потому что они "просто хотели порядка".
И все же с трудом Хосе, когда он представляет Фастоса как возможного будущего президента. Слишком мелким изображает его актер, слишком ничтожна потенция, заложенная в этом образе вчерашнего лавочника.
Пожалуй, именно в этой роли наиболее отчетливо сказались недостатки и самого Боровика-драматурга, явно уступающего в пьесе Боровику-публицисту. Беглость в обрисовке образов (даже таких, как Карлос Бланко) порой заставляет нас скорее предполагать, чем в чем-то убеждаться.
Роль Марты не составляет исключения. Г. Мамлеева играет ее неровно. В одних сценах она убедительна, в других бывает статичной, причем даже тогда, когда опасность, что умирающий в доме Бланко Рохас вот-вот будет обнаружен, становится особенно очевидной. А ведь для Марты чувство к Эрнесто не только любовь, но и верность, быть может, самому важному на этом свете — убеждениям.
Творческим достижением В. Эйдельмана стала, на мой взгляд, роль эстрадного клоуна Бома. Наивный и добрый человек, всю жизнь бывший в стороне от политики, Бом во времена Альенде, не задумываясь, отпускал на потребу богатым посетителям ресторана антиправительственные шутки и оказался, в сущности, безотчетным пособником контрреволюционеров. Но первые же дни после путча с ужасающей ясностью заставили его понять что такое режим хунты.
Примечателен разговор Бома с Карлосом Бланко, которого старый клоун просит походатайствовать об освобождении дочери. Еще благополучный, Бланко отвечает, что он не занимается тюрьмами. И тут Бом произносит свою знаменательную фразу: "Сегодня все занимаются тюрьмами". Это первый, но далеко не последний из серии ударов, которые нанесут "человеку над схваткой".
"Счастье — это когда твоя дочь не арестована", — добавит Бом, и в конце спектакля его слова страшным бумерангом вернутся к Карлосу Бланко, чья дочь Дина тоже окажется арестованной.
Так судьба объединит людей, стоявших, казалось, на разных ступеньках "лестницы талантов". Жуткая правда открывается им, когда они видят, что эта лестница не над баррикадами, а между. Что, идя по ней вверх или вниз, в сущности идешь в чей-то лагерь. Что их Чили стала не страной "свободы личности", а страной, где шестнадцатилетних мальчиков и девочек расстреливают только за то, что они рисуют на асфальте солнце и голубей.
Традиции политического спектакля, восходящие к Брехту, постоянно оживают и обновляются на советской сцене. Вдумчивый зритель, несомненно, отметит их в "Интервью…" краснофакельцев. С огорчением заметит он и слабости самой пьесы и ее сценического воплощения. Думается все же, что само желание драматурга и театра говорить о том, о чем сегодня с тревогой и гневом пишут газеты, заслуживает уважения.
О. Громов.
Слушатель Новосибирской высшей партшколы".
("Советская Сибирь", 1976, № 20 (25 января), с. 3).