"Сквозь мяса жирные траншеи..."

"… И пробиваясь сквозь хрусталь
Многообразно однозвучный,
Как сон земли благополучной,
Парит на крылышках мораль".
 

50 лет назад в СССР смещался фокус в зеркале морали:
"Разговор на важную тему
Потерпевшие в зеркале морали
О том, что существует определенная связь между поведением потерпевшего и причинением ему вреда, вообще-то давно известно. Сегодня изучением личности потерпевшего занимается специальная наука виктимология. Многочисленные наблюдения дали определенное представление о личности жертвы, ее поведении в обстановке, которая предшествует преступлению, о ее взаимоотношениях с правонарушителем. Проведена довольно резкая грань между потерпевшими. Конечно, большинство из них стали объектами прямого преступного   посягательства в самой грубой форме. Однако некоторые из безобидных, вызывающих к себе жалость "жертв" превратились в фигуры одиозные, в действиях которых усматриваются элементы либо корыстолюбия, стяжательства, либо явно неправильного поведения.
...Короткое их знакомство состоялось у одного из вокзальных буфетов: Василий Штанько получил зарплату и горел желанием "увековечить" это событие; Петр Лобов, напротив, удрученный, перебирал в кармане мелочь. В тесной толпе у стойки они, "родственные души", сразу отличили друг друга. Обильную выпивку щедро оплачивал Штанько, Лобов "по-джентльменски" угощал закуской. К ночи оба притомились: Лобов — помоложе и покрепче — бережно прислонил засыпающего "друга" к скамье и деловито зашарил по его карманам. Остаток получки, часы, плащ и пиджак собутыльника перекочевали в портфель к Лобову. Целая гамма чувств отразилась утром на опухшем от пьянства лице Штанько. Не раздумывая ни минуты, он решительно зашагал в милицию, спеша укрыться под сенью закона...
Так возникло уголовное дело по факту ограбления гражданина Штанько. Он был признан потерпевшим, начались розыски злоумышленника.
— В один из февральских вечеров резко зазвонил телефон "скорой помощи" больницы № 34. Дрожал от волнения голос в трубке: "Срочно приезжайте...  человек умирает". "Умирающим" оказался учащийся ГПТУ Федор Шнейдер, находившийся в сильной степени опьянения. Происшедшее помнит весьма смутно: неизвестные парни... привязывались... потом избили... При расследовании, однако, было установлено, что напившийся "до чертиков" Шнейдер сам назойливо приставал к прохожим, вызывал их на ссору, затеял драку.
Закон четко формулирует правовые нормы — нравственные постулаты не содержат в себе такой категоричности. Но именно они высветили тот факт, что Штанько и Шнейдер оказались не пассивными фигурами в преступлении — своей распущенностью и дурными пристрастиями они создали условия для совершения против них преступных действий.
… Случай свел Мокееву с Задорожным на проспекте (ей польстило его внимание и ней; ему, видимо, импонировала ее изящная фигурка в меховой шубке). Он предложил "развлечься", и пьяная настойчивость не шокировала ее. Любезно распахнул перед ней двери кафе "Цирк", предупредительно помог снять шубку, похлопотал о меню, рассказал вполне пристойный анекдот и, извинившись, вышел на минуту за сигаретами. Спутница терпеливо ждала его, не зная, что в это время Задорожный уже лихо торгует ее дорогой шубкой в ресторане "Центральный".
Вот как смещается фокус в зеркале морали, как неожиданно искривляется то, что до отражения в нем казалось удивительно прямым.
Легкомысленные девушки и женщины иногда становятся жертвами преступных посягательств иного рода: их образ жизни, психология поведения привлекают к себе внимание аморальных людей. Преступления против нравственности начинаются, как правило, с сомнительных и неразборчивых знакомств, с совместных выпивок — именно неблагонравное поведение молодой особы служит поводом для покушения на ее честь и достоинство.
Есть еще одна категория людей, действия которых тоже создают условия для совершения против них правонарушений. Речь идет о людях, которые становятся жертвами ловкачей, авантюристов, мошенников. Причем характерно, что ими теперь все чаще становятся отнюдь не наивные простаки с доверчивыми душами, а люди иного склада, с неумеренным жизненным аппетитом. В погоне за мохером, коврами, автомобилем, другими вещами, являющимися у нас еще дефицитными, они сами активно способствуют мошенникам.
...Сима Федоровна Казанцева — аферистка, можно сказать, по призванию, непринужденно выманивала огромные суммы денег у людей, отягощенных "заботами": как приобрести дефицитный товар или получить вне очереди квартиру. А. В. Зубко, кассир столовой № 38, мечтала о гарнитуре; работница ресторана "Новосибирск" Т. В. Ильенко — о ковре; товаровед Н. И. Алейникова и водитель Б. П. Пинягин — о квартире.
...Нуждает в отдельной квартире и Г. И. Болбат. Согласившись на незаконную сделку, он вручил деньги мошеннице Майоровой, когда та была в нетрезвом состоянии. Бухгалтер Г. X. Деминова на допросе, тоже в качестве потерпевшей, показала, что от Майоровой сильно несло спиртным, — почти тысяча рублей, тем не менее, легко скользнула в сумочку аферистки.
...М. И. Кирсанов, желая срочно заменить разбитый автомобиль на новый, доверительно отдал незнакомому человеку, попросту отрекомендовавшемуся Гришей, более шести тысяч рублей. Длительное время устанавливался следствием этот ловкач. Им оказался крупный мошенник Ковалев, ранее уже судимый.
Никакой сверхъестественной способностью внушения аферисты не обладают, но отказать им в знании человеческой психологии, увы, нельзя. Точно рассчитывают они удар по уязвимым местам людских душ, почти безошибочно нащупывают "болевые" точки мещанства, жадности, корысти.
...На стол начальника следственного отдела легло заявление от Андреевой, директора магазина № 19 облкниготорга: "Ко мне в рабочий кабинет зашла женщина и сказала, что может купить нам апельсины и мандарины на весь коллектив. Работники магазина собрали 110 рублей (недостающие 30 рублей просто взяли из кассы — Б. С.) и отправили с этой неизвестной дамой продавца Тарасову, которая через некоторое время позвонила на работу и со слезами сообщила, что дама скрылась, забрав у нее деньги".
Эта "неизвестная дама", по описанию самих потерпевших, — маленькая, невзрачная женщина в поношенной одежде — представилась им работницей магазина " Овощи-фрукты", что на Красном проспекте. Непостижимо, что многоопытные продавцы во главе с директором ни на миг не усомнились в ее личности, ведь это плутовство можно было пресечь, что называется, "не отходя от кассы".
Несколько дней тому назад арестован некий Борис Артемьевич Шустов, который также использовал стремление некоторых граждан любым путем, пусть даже незаконным, приобрести квартиры, дефицитные вещи.
В. Г. Гасюк, кассир гастронома №13, 21 июня 1976 года вручила мошеннику Шустову 245 рублей — тот пообещал ей, после весьма краткого знакомства у кассы магазина, приобрести меховую шубу. Конечно, ни денег, ни шубы она не дождалась, в связи с чем и возникло новое дело о мошенничестве. Невольно напрашивается мысль: эти деньги так легко отдаются, потому что без особых усилий достаются людям.
Вот причинно-следственная цепочка развития некоторых преступных актов.  "Прошу признать меня потерпевшим" — с такими заявлениями обращаются в суд и милицию эти люди. Они требуют восстановления своих попранных прав и, согласно закону, конечно же, получают удовлетворение. Но чем измерить амплитуду их собственной моральной несостоятельности? Правом такие категории не охватываются— следует полагаться лишь на нравственный закон, живущий прежде всего внутри нас самих.
Б. Соколов,
зал. начальника УВД облисполкома,
полковник милиции".
("Вечерний Новосибирск", 1976, № 158 (6 июля), с. 2).

"… Уронила шелк волос ты на кофту синюю..."

"… Пролил тонкий запах роз
Ветер под осиною".
 

60 лет назад что-то странное творилось с продажей кофт в ряде советских магазинов:
"Из зала суда
Предупреждали – не помогло
В течение последних двух лет их можно было встретить на центральных улицах Новосибирска. С утра до позднего вечера торговали они кофтами кустарного производства. В Центральном райотделе милиции даже известны имена многих из них. Это кустари, покупающие в магазинах ткань, ватин, детские одеяла. Из таких материалов они и шьют кофты. На отделку идут старые хлопчатобумажные чулки.
О качестве таких "изделий" говорить не приходится. А ведь деньги за свой "товар" эти кустари требуют немалые.
Не раз за подобным занятием попадалась Евгения Перминова которая на протяжении двух последних лет нигде не работала. То же самое можно сказать о Надежде Семеновой, Валентине Гущиной. Что касается Евдокии Барышевой, то она успешно сочетала кустарный промысел с работой в столовой № 23.
Перминова, Барышева и Семенова неоднократно доставлялись в райотдел милиции в нетрезвом состоянии. За нарушения общественного порядка они привлекались по Указу от 19 декабря 1956 года на десять суток. Каждую из них неоднократно предупреждали, что за кустарный промысел они будут привлечены к ответственности — не помогло. Не обратили они внимания и на серьезные предупреждения административной комиссии Центрального района.
Сейчас этому положен конец. Народный суд Центрального района привлек преступниц к уголовной ответственности.
Я. Долгошеев,
капитан милиции".
("Вечерний Новосибирск", 1966, № 156 (6 июля), с. 4).

"Не осилить тоске леденца!.."

"… О великая жизни приманка!
На дворе без надежд, без конца
Заунывно играет шарманка".

65 лет назад в СССР заметно перерос свою должность старший инспектор по кадрам Кривощековского инструментального завода:
"Щели" спекуляции
У нас говорят о борьбе с тунеядцами, о роли общественности в этом деле. Мне кажется, многое могли бы сделать торгующие организации. Поясню на примерах. Толпа взрослых и детей окружила "молодца", который продает "петушки". Это — леденец на палочке в виде петушка — цена 5 копеек. "Петушки" пыльные, палочка грубая. Если бы государственная фабрика взялась за их изготовление, "петушок" стоил бы 1—2 копейки. Ему можно придать красивую упаковку, хорошую палочку. Но главное — закрылась бы щель для спекулянта.
На базаре бойкие молодые люди продают небольшие пакетики с лавровым листом. Рекламируя свой товар, они говорят: "Тридцать копеек пакет, полтинник — пара". Берут! А в это время во всех магазинах коопторга сколько хочешь этого листа. Но продают там на вес и не меньше, чем 25 граммов. Если бы догадались расфасовать товар более малыми дозами, никто бы не покупал его у спекулянтов. В торговой сети коопторга продаются семечки и орехи. Любители берут их по килограмму и больше, в запас. А как быть, когда нужно немного, так просто, позабавиться? В таком случае можно купить у бабки на углу. Она и поджарила семечки вкусно. Торговля идет бойко, не то, что в коопторге.
В старину существовали так называемые "старьевщики", которые ходили по дворам и скупали ненужные старые вещи. У нас сейчас есть скупочные магазины. Но они принимают только такие вещи, которые можно выгодно перепродать, и то берут далеко не всякую вещь.
Где выход? Неси на вещевой рынок. А там — тунеядцы обступят случайно попавшего человека и стремятся за бесценок купить вещь, а потом перепродать ее втридорога. И у некоторых это неплохо получается, живут припеваючи.
Эту щель можно закрыть только в том случае, когда откроются такие скупочные магазины, которые бы брали всякую вещь и имели перед собой целью не только рентабельность, а главным образом, заботу о населении. К тому же, если скупочное дело поставить правильно, с головой, то оно будет и рентабельно.
Таких примеров можно было бы привести немало. Пора торгую­щим организациям подумать над тем, чтобы закрыть все щели для тунеядцев. А для этого нужны только инициатива да желание удовлетворить полнее запросы трудящихся.
Г. Поляк,
старший инспектор по кадрам Кривощековского инструментального завода".
("Вечерний Новосибирск", 1961, № 157 (5 июля), с. 2).

"Приманной легкостью играя..."

"… Зовет, влечет свободный стих.
И соблазнил он, соблазняя,
Ленивых малых и простых".
 

45 лет назад в СССР мощным катализатором поэтического творчества населения был профессиональный праздник День работника торговли:
"Обзор поэтической почты
"С надеждой на публикацию…"
Мне хочется начать со статистики. В среднем за неделю в редакцию приходит 8— 10 писем со стихами читателей. А в дни, предшествующие различным датам, почта увеличивается вдвое, а то и втрое. Профессиональные праздники — Дни торговли и энергетики, медицинского работника и строителя — тоже дают заметный "всплеск" на диаграмме общего потока.
Более чем за четыре года работы литконсультантом в газете "Советская Сибирь" я получила в среднем более полутора тысяч стихотворений. И, увы, за редким исключением, адресаты каждый раз новые, т. е. это люди, обратившиеся к сочинительству если не однажды, то все равно случайно, а значит, не считающие поэтический труд чем-то серьезным. Написал, вернее, срифмовал, — и в печать!
Похвально стремление пишущего передать нам частицу своей души и поставить перед нами вопрос о цели и смысле жизни, откликнуться на большое событие, да вот меркнет свет этой картины от тысячекратно повторенных мазков и затертых соотношений цвета. А в переводе на язык литературы — давно уже найденных и открытых кем-то образов, эпитетов... Да что там эпитетов! Фраз, строф, банальных разработок тем.
Отрадно, что читатели отзываются на события дня в торжественной и возвышенной форме, и мне приятно сейчас привести здесь такие, например, строчки, пусть несовершенные художественно, но по крайней мере деловые и точные по мысли; продуманные и, как говорится, взвешенные автором:
           Если подойти к вопросу
                                                   строго,
           сколько стоит хлеба каждый
                                                    фунт,
           то главнее нет сейчас дороги:
                    поле — ток —
           хлебоприемный пункт.
Но чаше всего возникает чувство досады. Так и хочется сказать: "Что же ты, дорогой товарищ, пишешь на такую великую тему и даже не потрудился подыскать ни соответствующих слов, ни уместного размера...". Но пишу, боясь обидеть, другое. Разбираю неудачные рифмы, плохую звукопись, нахожу штампы. Пишу другое, потому что обязанность моя такая — давать литературные консультации.
Симпатичны пафос, патриотизм, желание автора быть участником всех событий, происходящих в стране. Но ведь одно дело частушка на деревенской улице, а другое — стихи, которые присылаются в газету с желанием, а чаше с требованием — напечатать.
Иногда приходят письма, написанные под копирку, имя же вписано красной пастой. Понятно желание — сэкономить время, авось, в какой-нибудь газете да и проскочат наспех написанные строчки. Бытует, очевидно, еще мнение, что могут "проскочить" любого уровня стихи, поскольку тема важная.
Вот, например:
            Нам 20 лет исполнится
                                              на БАМе,
             о нас узнаете почти из всех
                                                      газет.
             Там мы прошли
                         с обугленными ртами
             во имя мира будущих побед.
Можно не знать многого в двадцать лет, но подменять высоту духа торопливым делячеством в двадцать лет уже нельзя, как, впрочем, нельзя и в пятнадцать, и в сорок...
Авторы уповают на тему. А тема как раз столь ответственна, что требует и ответственнейшего к себе подхода. А ответственности-то как раз в подобных стихах и не чувствуется, хотя в неискренности авторов я обвинить не могу. Даже уверена: все, что пишется и присылается, — искренне. Только задуматься над тем, что пишется, некогда, прочесть стихи хороших поэтов некогда, да и ни к чему, поскольку сам автор считает, что может писать сам, зачем читать чужое?
Бывает и так, что берется добротное, серьезное стихотворение профессионального поэта, снимается с него плохая копия, и опять же — в газету! Подобный автор самый трудный, поскольку доказать, что его стихотворение не годится для публикации, невозможно! "Как же! Вот у поэта Ч. опубликовано точно такое, а мое вы бракуете?". А понять дорогой товарищ не может (не хочет), что, если его стихотворение даже и "точно такое", то оно уже не имеет ценности как художественное произведение, ибо в нем отсутствует элемент открытия. Хотя, если положить руку на сердце, далеко-далеко этому стихотворному детищу до "точно такого же", как у поэта Ч.!
Идет поток писем с просьбой напечатать, помочь разобраться, исправить и все- таки напечатать. "Исправляйте, что хотите, только напечатайте!". "Разберите по строчкам мои стихи: а уж потом можете печатать". Вот и разбираемся… (В оригинале знаков препинания нет):
           Теплоход. Он еще
                           не достроен,
           на швартовых у стенки стоит
           и всеобщих забот удостоен,
           и на мир с удивленьем
                                                 глядит...
Искренне? Да. И в общем потоке чем-то выделяются. В стихах этого автора есть что-то свое. Но и его стихи насквозь проросли штампами. И его не минула всеобщая болезнь стертости читательских стихов. А жаль. Есть что сказать человеку.
Стихи посланы "с надеждой на публикацию". Не в этом ли причина? Не эта ли надежда вкладывает перо в руку пятнадцатилетней девочке, явно не рожденной поэтом, и в руку уважаемого пенсионера, никогда до выхода на пенсию не помышлявшего о поэтическом труде?
В материалах XXVI съезда есть такие слова: "Огромна тяга советских людей к искусству… Но это уважение, эта любовь к искусству предполагают и великую ответственность художника перед своим народом".
Эти слова адресованы тем, для кого литература и искусство стали профессией.
Не меньшую внутреннюю ответственность перед своим предполагаемым читателем должен чувствовать, по-моему, и каждый посылающий свое произведение в газету "с надеждой на публикацию".
Консультации — да. И консультации честные, справедливые, без заигрывания и снисхождения. Публикация — только в исключительных случаях. Ведь публикация — дело ответственнейшее. Само слово "публико" — объявляю всенародно — говорит за себя.
Нелли Закусина.
Член Союза писателей СССР".
("Советская Сибирь", 1981, № 152 (3 июля, с. 3).

"Профессор в пятом этаже волнуется: —В чём дело?.."

"... За мной приехали уже?
Машина загудела?"

75 лет назад советские люди очень жалели, что братские органы в Праге не замели заодно и шпиона Гольдберга:
"Процесс американского шпиона Оатиса и его сообщников в Праге
Прага, 3 июля. (ТАСС). 2 июля в государственном суде в Праге начался процесс американского шпиона Уильяма Оатиса и его сообщников.
Из оглашенного на суде обвинительного заключения явствует, что представители американского агентства Ассошиэитед пресс в Праге в течение ряда лет занимались шпионажем.
Отделение агентства Ассошиэйтед пресс в Праге было одним из шпионских центров разведывательной службы американских империалистов. Руководили этим отделением в разное время шпионы Гольдберг, Касишке, Половетский. В июне 1950 года руководство указанным шпионским центром было поручено подсудимому Оатису, официально выступавшему в качестве корреспондента Ассошиэйтед пресс в Праге. Ядро возглавляемой Оатисом шпионской сети составляли сотрудники пражского отделения Ассошиэйтед пресс — Томаш Свобода, Павел Войдинк и Петр Мюнц.
Шпионский центр поддерживал теснейшие связи с некоторыми официальными дипломатическими представителями США в Праге. В обвинительном заключении приводятся неопровержимые факты шпионской деятельности Оатиса и его сообщников".
("Заря Востока", 1951, № 156 (5 июля, с. 4).

"И снова город спит, как истукан великий..."

"… И в этой тишине мне чудятся порой
То пьяной оргии разнузданные крики,
То вздохи нищеты больной". 
 

65 лет назад в погоне за красивой жизнью ряд советских людей методично крушил телефонные автоматы с целью добычи двухкопеечных монет:
"Охотники за таксофонами
Разрезая светом фар ночную тьму, по проспекту мчится "ГАЗ-67" с красной полосой на кузове. Сидящий рядом с шофером милиционер Фомченко привычным цепким взглядом осматривает аллею, тротуар. Все спокойно. Город спит. Вот справа проплыли сквер оперного театра, многоэтажное серое здание, аккуратный маленький садик.
— Стоп! — рука старшего сержанта опустилась на плечо шофера. Около стены дома, там, где под козырьком подъезда висел телефон-автомат, копошились две темные фигуры. Видно, услышав скрип тормозов автомобиля, эти двое оглянулись, потом, словно по команде, бросились за угол. Старший сержант Фомченко рванул дверцу машины.
— Таксофон ломали, нужно задержать, — бросил он бежавшему рядом напарнику-милиционеру Луценко.
Через несколько минут один из беглецов уже сидел в машине. У него в руках — звякающая монетами копилка от таксофона. Анатолий Волков и задержанный на следующий день Александр Саксин не запирались.
— Да,—сказали они следователю ,— это мы на углу улиц Серебренниковской и Сибревкома сняли таксофон, разломали, взяли из него копилку. Это мы сорвали два таксофона возле главпочтамта, вытащили из них копилки.
Два исковерканных аппарата они зарыли в Первомайском сквере, а один выбросили. Задумывались ли они над тем, что каждый телефон-автомат стоит 96 рублей? Их не интересовал вред, причиняемый государству.
Подробно рассказали о своих преступлениях Евгений Зубкевич и Юлий Шафф, Александр Сапегин, Михаил Терехов и Геннадий Нефедов. Они изобличены, деваться некуда. У одних на совести разломанные таксофоны, у других — сорванные трубки. Но название их деяниям общее: хулиганство, варварство. Откуда взялись такие?
...Улица Каинская, дом № 26. Здесь живет Василий Фролович Волков с женой и двумя дочерьми. Главу семьи, как на работе, так и по месту жительства, характеризуют одинаково: "горький пьяница". Правда, в управлении теплосетей, кроме того, что он пьяница и его хотели уволить, ничего не скажут. Зато соседи могут поведать о скандалах в семье. Вот и результат: старший сын Александр осужден за опасные преступления, младший сын Анатолий арестован за кражи из таксофонов.
В каком духе воспитали своего сына Алексей Васильевич и Прасковья Дмитриевна Саксины? Идеал их сына Александра — большой и легкий заработок, "красивая жизнь". А разве добрые семена сеяли в души детей частые пьянки в семье Саксиных?
Немногим лучше поставлено было "воспитание" и в семьях других охотников за таксофонами.
Почему же в управлении теплосетей, где работает Волков-отец, на заводе имени XVI партсъезда и в стройуправлении, где трудятся Шафф и Зубкевич, на местах службы Саксина, Сапегина, Терехова и Нефедова не хотят заниматься бытом своих сотрудников, не интересуются причинами скверного поведения их детей? И только ли от одних "охотников за таксофонами" должны мы требовать ответа?
А. Животовский".
("Вечерний Новосибирск", 1961, № 154 (1 июля), с. 4).

"Тропка в трясине, в лесу просека..."

"... Ждали пришествия человека".

65 лет назад  в Грузинской ССР за распространении литературы, содержащей заведомо ложные измышления, порочащие советский общественный и государственный строй, можно было отправиться в колонию общего режима всего на два года:
"Впотьмах
Судебный очерк
— Арджеванидзе Мзия Валикоевна, вы обвиняетесь в совершении преступления, предусмотренного статьей 206/1 Уголовного кодекса Грузинской ССР,— распространении литературы, содержащей заведомо ложные измышления, порочащие советский общественный и государственный строй.
Саяпина Мария Васильевна, вы обвиняетесь... Называется та же статья УК.
В течение нескольких дней— шаг за шагом, вопрос за вопросом, документ за документом — в судебном заседании Тбилисского городского суда под председательством П. Шушания шло кропотливое расследование фактов, связанных с действиями подсудимых.
Обвинение тяжкое — не столь предусмотренным по нему наказанием (женщины осуждены на 2 года лишения свободы каждая с содержанием в колонии общего режима), сколько той духовной изоляцией, самоотторжением от жизни общества, на которые обрекает себя человек, становящийся во враждебную позицию к обществу. Сознают ли обвиняемые бремя этого груза? Как несут его?
21-летняя Мзия Арджеванидзе и уже перешагнувшая полувековой рубеж Мария Сая­пина, входя в зал под конвоем и перекрестным огнем взглядов, бодрились, бравировали, приветствуя кого-то в толпе (где было много знакомых им людей) жестом, улыбкой, а то и воздушным поцелуем. Во время допроса держались по ­
началу уверенно. Но потом, загнанные в угол логикой фактов и следовавших за ними выводов, заметно сникли, хотя виновными себя по-прежнему не признавали. В их поведении сказывалась заданность, которую ученые именуют психологической установкой. Суду же важно было установить истину. Поэтому он не спешил.
Последовательно и терпеливо сначала одной, затем второй обвиняемой предъявляются конверты с адресами, направленные директору Института метрологии им. Менделеева, редакции журнала "Сакартвелос кали", Ленинскому райкому партии, школам сел Мухрани и Эреди Мцхетского района, редакциям газет  "Тбилиси", "Молодежь Грузии", Руставскому металлургическому заводу — всего в 15 организаций.
И каждый раз вопрос: Арджеванидзе, вы надписали этот конверт?
И каждый раз — то незамедлительно, то спустя секунды: —Да, я.
Снова конверты с адресами: Тбилисский завод металлических конструкций Минместпрома, Тбилисский филиал института "Гипросвязь", завод "Микродвигатель"...
— Саяпина, вашей рукой это написано?
Незамедлительно следует подтверждение — моей. Отрицать бесполезно. Графическая экспертиза уже сказала свое слово.
По многим адресам, названным нам и и не названным, отправлялись "открытые письма"— брошюры, подписанные аббревиатурой ВЦ ВСАСД. Расшифровывается набор букв так— Всесоюзная церковь верных и свободных адвентистов седьмого дня. Адвентисты — протестантское религиозное течение, зародившееся в прошлом веке в США, проповедующее пришествие Христа ("адвентум" по-латыни и означает пришествие).
Свобода совести, предоставленная советским гражданам Конституцией СССР, не ограничивает ни религий, ни догм, которые выбирает верующий. При одном обязательном условии— если религиозное объединение, община соблюдают советское законодательство о культах, т. е. не выступают против действующих в нашем обществе юридических и моральных принципов, требований, не наносят вреда государству, не калечат людей. Верить, слушать проповеди, молиться никто не запрещает. Регулярно приходят в свой молитвенный дом, что в Ленинском районе Тбилиси, и адвентисты седьмого дня.
Почему же тогда подсудимые, их "братья" и "сестры" по вере собирались на моленья тайком, а временами кто-то из них уходил в подполье? Почему, получив "открытые письма", адресаты с возмущением направляли их в соответствующие органы? Брошюры, отпечатанные типографским способом, на хорошей бумаге,
с указанием на несуществующее официально в стране издательство, содержали описание случаев "беспощадного притеснения" за веру, злобные нападки на "госатеизм", выдвигали незаконные требования. Все говорило за то, что рукой анонимных авторов водила не вера, а совсем другие чувства и побуждения — враждебность к нашей действительности, нашему строю, ко всему, что составляет основу нашей жизни.
— Ложных измышлений в "открытых письмах" нет. Все там правда, — стояли на своем обе подсудимые.
— Вы лично были свидетелями хоть одного из приведенных в брошюрах фактов?  — спрашивает судья, добивается ответа государственный обвинитель А. Балуашвили.
— Лично не наблюдала, но верю тому, что там написано.
На чем строится вера? На личном опыте, жизненных наблюдениях? Венец природы человек — существо мыслящее, анализирующее свои впечатления: наш мозг постоянно в работе — сопоставляет и выбирает, что-то принимает, что-то отвергает. Обвиняемые (как и свидетели — их единоверцы) не могут привести ни одного случая, когда верую щ ему отказали в праве учиться или работать, как-либо ущемляли еще. Нет таких фактов. Впрочем, Мзия Арджеванидзе вспомнила, что на заводе "Электродвигатель", а затем в СМУ № 6 треста "Инжстрой", где она какое-то время работала, ее грозили уволить за невыход в субботу. Такое же предупреждение сделал начальник электромашинного цеха ТЭВЗа цеховому экономисту М. Саяпиной.
Требование соблюдать трудовую дисциплину подсудимые выставляют как преследование за веру (сектанты празднуют субботу). Как же расценить тогда положительные характеристики, поступившие на них с места работы? Или квартиру, которую завод предоставил Саяпиной в своем жилом дом? Не связываются концы с концами. А ведь цель распространения брошюр была вполне определенная: отправители хотели, по их словам, чтобы все узнали, как притесняют верующих и их пастырей.
Называлось, в частности, имя ныне покойного Владимира Шелкова — основателя секты адвентистов-реформистов, отклонившихся от официально действующих адвентистов седьмого дня. Присмотримся, кто же был этот человек, объявивший себя апостолом, проповедником, а свое учение — единственно верным, истинным. Сын кулака, проникнутый ненавистью к Советской власти и проповедовавший сопротивление ей. Пособник фашистов в годы войны. Обуреваемый жаждой власти и наживы, он хранил в тайниках своего жилища (определенное время скрывался в специально устроенном бункере) издания, призывавшие к свержению существующего строя, сотрудничеству с  "верными друзьями" за рубежом. Подпольная типография, где они печатались,— его рук дело. Это у него находились магнитофонные кассеты с записями передач радиостанций "Голос Америки", "Немецкая волна", "Свобода", современные звукозаписывающие аппараты и радиоприемники. А от верующих он требовал ничего не читать, в театры и кино не ходить, радио не слушать, телевизор не смотреть… С них собиралась двойная десятина (десятая часть доходов). Средства шли на издательские цели. И не только. У В. Шелкова были накоплены большие суммы денег, запасы продуктов.
Портрет достаточно выразительный. Еще более непривлекательным он предстает в описании членов секты адвентистов-реформистов, непосредственно общавшихся со своими духовными пастырям и, распознавших их истинное лицо. Не зря возмущалась "мятежными брошюрками" ("Зачем вступаете в конфликт с государством? Что вам надо?") верующая Екатерина Полонская. Не зря зять Шелкова Олег Цветков обвинил его в отступлении от основ христианской идеологии, за что вместе с женой подвергся жестокой расправе. Не зря резко выступил против "апостола" член секты Владимир Илларионов, рассказавший об истинных делах и намерениях ее руководителя в печати г. Ташкента, где жил Шелков:
"... Не так давно я сам состоял в этой секте и навидался всякого… Создав себе прочную материальную базу путем ежемесячного сбора двойной "десятины" со всех доходов секты, он стал вести борьбу с Советским государством тайными методами, активно проповедуя среди "братьев во Христе" "борьбу со зверем и его образом", т. е. с советским законодательством о культах. атеизмом, а также со всеми другими религиозными обществами, официально действующими в нашей стране, в том числе и со своими прежними собратьями—адвентистами седьмого дня".
"Ни о какой вере здесь и речи нет. Кругом одна грязная политика, нечестная возня. А я — верующий человек. Вот почему я не желаю больше мириться с теми, кто насаждает денно и нощно среди нас, истинных приверженцев церкви, недоброе, сеет зло, подбивает к противоборству с законом, занимаясь в то же время постоянной борьбой за власть, за руководство церковью. Вот почему я принял решение сообщить вам о враждебных деяниях проповедника Шелкова и его подручных братьях..." — писал в 1978 г. М. — другой житель Ташкента.
Таковы факты, не вычитанные или слышанные, а наблюденные. При том очевидцами и единоверцами. Они не оставляют сомнения в том, что религия, вера— всего лишь камуфляж, используемый для прикрытия враждебной деятельности нелегальной организации Шелкова. "Являясь внешне религиозной, она преследует в то же время цели, враждебные советскому строю: неподчинение законам Советского государства, пропаганду отказа от всеобщей воинской обязанности, отрыв советских граждан от участия в общественно-политической и культурной жизни страны, воспитание детей и молодежи в антисоветском духе... Указанные действия осуществляются как путем чтения проповедей на нелегальных собраниях, так и путем изготовления и распространения брошюр...". Это было официально установлено следствием в 1956 году.
Так о каком преследовании за веру может идти речь? Где тут вера? Близкие М. Арджеванидзе и М. Саяпиной Наталья и Нина Арджеванидзе, Георгий Леванидзе, верующие-сектанты хранили у себя дома нелегальную литературу, выпущенную все тем же "издательством", но предстали на суде лишь в качестве свидетелей, а не обвиняемых, потому что уголовно наказуемо по закону именно распространение подобной литературы. Значит, притеснения, ущемления по религиозным мотивам нет и в помине. А ведь в одном из последних "открытых писем" адвентисты-реформисты договорились до утверждения, что по отношению к верующим в стране проводится политика геноцида, т. е. их уничтожения, истребления.
Кричать, и как можно громче, яростнее о притеснениях "верным и свободным" адвентистам надо для того, чтобы обосновать свои требования, которые они так настойчиво ставят в пресловутых брошюрах. Вот некоторые из них. Отменить советское законодательство о культах (т. е. предоставить верующим полную свободу действий, в том числе в целях, враждебных государству и обществу). Отделить атеизм от государства и школы как частное мировоззрение. Ни больше, ни меньше. (А как же быть с основой нашей идеологии диалектическим материализмом, с наукой, ее высочайшими завоеваниями в космическую эру?). Предоставить свободу воспитания детей в угодном родителям духе (имеются в виду, естественно, верующие родители: пусть-де растят их по своему образу и подобию). К чему это приводит, видно на примере Мзии Арджеванидзе, воспитанной матерью-сектанткой.
Авторы писем замахиваются на самые основы марксистской идеологии, социалистического образа жизни, принятой в стране системы коммунистического воспитания подрастающего поколения. И настаивают при этом на полной бесконтрольности, анархии. Они называют себя "верными и свободными". Верность чему — догмам?
— Вера не позво ляет мне идти против государства,— приводит "железный" довод М. Арджеванидзе. Но выполняет волю своих духовных наставников, требующих именно этого и, зная, что действует противозаконно, спешит уехать, скрыться — ее задержали в Сухуми. Назвалась чужой фамилией, дала вымышленный адрес.
Случайные фамилии, имена и адреса отправителей на конвертах, надписанные ею и Саяпиной, упорное "не знаю " на вопрос, от кого поступала литература, — не что иное, как, мягко говоря, — намеренное искажение истины. Чему же или кому они тогда так слепо верны? А "свободны" от чего? От полнокровной жизни, не ограничивающей мир узким общением сектантов-единоверцев? Или от необходимости самим ориентироваться в действительности, думать, делать выводы, решать? Вот она, верность — чьей-то навязанной воле. Вот она, свобода — блуждать во мраке.
Чужая душа, говорят, потемки. Чаще всего она проявляется, раскрывается в быту, в сфере, далекой от влияния трудового коллектива. Подсудимые и свидетели-сектанты проживали неподалеку друг от друга. Суд над Саяпиной и Арджеванидзе еще и еще раз убеждает — быт далеко не частное дело. Важно знать, чем дышит человек, какой пищи жаждет и что получает его душ а. Не только знать, но и предоставлять эту пищу, только здоровую, без примеси дурмана суеверий, яда предрассудков. Иначе душа может забрести в такие глухие потемки, откуда совсем не просто выбраться.
Т. Амбарова".
("Заря Востока", 1981, № 153 (2 июля, с. 4).

"Петя спал в своей кровати..."

"… Вдруг проснулся он некстати,
И неясно почему
Совесть прибыла к нему".
 

60 лет назад на советских киноэкранах в борьбе двух стилей руководства утверждались новые нравственные категории:
"Кино
По мандату совести
В последние годы и драматический репертуар, и кинематограф испытывают довольно внушительный натиск инсценированных произведений советской литературы.
В этом есть, вероятно, своя закономерность.
Лучшие страницы полюбившихся нам романов и повестей открывают перед нами характеры крупные, самобытные и цельные, вводят нас в богатый духовный мир современника. Такие герои остаются в сердце надолго, а может быть, и навсегда. Если возникнет необходимость, читатель всегда имеет возможность вернуться к любимым героям — книга стоит на полке. Киноленту на полку не поставишь. Экран ограничен во времени: "прокатают" хороший фильм, и он исчезает из поля зрения. И все же никакая книга не имеет такой колоссальной аудитории, как фильм, ибо, даже перечитав заветную книгу, всегда захочешь лишний раз встретиться с ее героями, так сказать, зримо. Вспомним для примера только три названия — "Битва в пути", "Знакомьтесь, Балуев", "Иду на грозу". Родившись в писательской колыбели, каждое из этих произведений родилось еще дважды — на сцене и на экране.
Кое-что было лучше, кое-что было хуже, но вряд ли есть необходимость сопоставлять все эти варианты с литературным первоисточником. Лично для меня важно другое — еще раз пережитая радость узнавания Бахирева, Балуева, Крылова — тех, с кого, как говорил поэт, хотелось бы делать жизнь.
И вот мы присутствуем при третьем рождении талантливого романа Доры Павловой "Совесть". И снова я слышу, как то бывало и раньше, предостерегающий шепот: "Опять производственное...".
Ну, что ж, будем откровенны. Да, "производственное". Да, не любовные коллизии лежат в основе фильма. Да, это не семейно-бытовая хроника — это борьба!
Борьба за честность во всем — в общественном и личном. Борьба за совесть нашего времени. Разве этого мало? Да ведь и сама работа — слово, которое в произведении искусства почитается кое-кем "инородным",— разве не главное в нашей жизни? И вот мы видим на экране и заседания, и совещания, и всякие технические советы, и "скучные" разговорчики об этой самой работе.
Чем же объяснить, что такой фильм смотрится?
Я объясняю это непреоборимой силой главного тезиса романа, вынесенного на первый план постановщиками фильма: "Нельзя молчать, если ты знаешь". Ведь о том, что в институте, временно возглавляемом Прошиным, не все благополучно, что слава, коей пользуется институт, дутая, известно всем. Но не все имеют мужество открыто сказать об этом: один (как, например, Птенцов) потому, что привык приспосабливаться к обстоятельствам: другой (как Баутин) потому, что пока не ощутил в себе качеств бойца (позже он возьмет их у Мартьянова). Активно противостоят Прошину секретарь парткома, доверчивый Вася Мартьянов и его верные друзья, такие же инженеры, Зенкевич, Валя Зимина и подлинный рыцарь науки Сартаков.
Конфликтный узел очень туго завязан и в самом романе Д. Павловой, и в фильме, отнюдь не являющемся обычной инсценировкой: он сделан по мотивам романа, что не одно и то же и что позволило постановщикам — режиссеру С. Алексееву и автору сценария Б. Метальникову — отказаться от некоторых эпизодов, накладывающих на облик Мартьянова некий ореол жертвенности. Все сосредоточено на столкновении Мартьянов — Прошин, Мартьянов — Якимов. И в этой борьбе двух начал, двух стилей руководства выпрямляются многие характеры, утверждаются новые нравственные категории, рожденные коммунистическим временем.
Павлова очень удачно назвала свой роман, опубликованный еще в начале 1962 года. Как и герои Галины Николаевой, Вадима Кожевникова, Даниила Гранина, Василий Мартьянов действует от имени совести, по ее мандату. Будучи перенесены на сцену и на экран, эти образы не только сохранили традиции, которыми стал в нашей стране славен человек труда и пытливой мысли, но и дополняют эти традиции новыми чертами современности, в ряду которых — и непримиримость к обветшалым нормам, и высокая принципиальность, и неудержимое стремление вперед, к лучшему во всех сферах нашей жизни.
И еще очень важно заметить: Мартьянов и его союзники сражаются не с ветряными мельницами. И Прошин, и особенно Якимов — фигуры внушительные. Тем большую остроту приобретает конфликт, и потому смотрится фильм не пассивно: зритель неизбежно вовлекается в водоворот событий. Он негодует вместе с Мартьяновым и Сартаковым, которые отстаивают правое дело: ему горько видеть, как Наташа поддается напору эгоистического чувства и решает порвать с Мартьяновым. И, осуждая, зритель все же верит секретарю райкома Якимову, который не разобрался в главном и начинает понимать, что прожил, как говорил горьковский Булычов, не на той улице.
Именно в этом публицистический пафос новой ленты "Мосфильма", чему в значительной мере способствуют на редкость удачно подобранные исполнители. И Василий Мартьянов, обаятельный и простой, которого играет Анатолий Кузнецов, и трогательная Валя Зимина — Т. Семина, и жестковатый, но бескомпромиссный Сартаков — М. Глузский, и обходительный, все угадывающий наперед Прошин — С. Астафьев, и, наконец, Якимов в исполнении замечательного мастера советского театра Н. Колофидина — все они составляют крепкий и впечатляющий ансамбль.
А такое бывает на экране, увы, не очень часто...
Ник. Ларионов".
("Советская Сибирь", 1966, № 155 (2 июля, с. 3).

"А в колхозе "Красный лапоть" очень дружный коллектив…"

"… Даже "Барыню" играют 
На кладбищенский мотив".
 

70 лет назад советские кинозрители верили, что сердечная травма не сломит воли председателя колхоза:
"Посмотрите этот фильм
"Крутые горки"
"Крутые горки" — это название колхоза. Трудно сказать, где он находится: неподалеку от Ленинграда или в Подмосковье, около Калинина или под Великими Луками...  В фильме ничего не говорится об этом. Кстати сказать, авторы кинокартины поступили правильно: ведь таких колхозов, как "Крутые горки", ещё недавно было очень много в нашей стране, да и события, которых рассказывает фильм, могли иметь место в любой сельскохозяйственной артели. И как раз своей жизненностью, правдивостью, отсутствием лакировки действительности и привлекает к себе внимание новая работа киностудии "Ленфильм" (сценарий Б. Метальникова, постановка Н. Розанцева).
Авторы фильма не называют и время, когда происходят события, которые мы видим на экране. Но и без этого ясно: уже прошел сентябрьский пленум ЦК и партия развернул активную борьбу за мощный подъем нашего сельского хозяйства. По ее зову в колхозы идут лучшие коммунисты, и в их числе Семен Фролов, который возвращается в родное село после десятилетнего отсутствия.
Трудности встречаются на каждом шагу. Многие колхозники потеряли веру в силу коллектива, не выходят на работу, занялись торговлей. Хозяйство в запущенном состоянии: навоз на поля не вывозится, скот находится в плохих помещениях, кормов нет. Предшественник Семена Фролова — Григорий Горелов — оказался плохим хозяином, он не умел и не хотел дорожить артельным добром, допускал противозаконные действия, наносящие ущерб колхозу. За расхищение общественного имущества Фролов вынужден отдать Горелова под суд.
И еще тяжело на сердце у нового председателя оттого, что снова повстречал здесь Анну, которую полюбил еще десять лет назад, полюбил горячей, пылкой юношеской любовью. Тогда Анна отвечала ему тем же. Но случайная размолвка привела их к многолетней разлуке. Другой стала теперь Анна. И не потому, что молодость осталось позади и она стала матерью. Нет, все дело в том, что она жена Горелова, жизнь с которой была далеко не безоблачной и счастливой.
С холодком встретила Анна Семена: и за размолвку была в обиде, и за смещение мужа с поста председателя, за то, что Фролов руку приложил к судебному делу над мужем.
А Фролов много думает об Анне. Думает после того, как возвращается к себе домой, с поля, с фермы, из домов колхозников. Много работает он над тем, чтобы поднять колхоз, вернуть людям веру в силу коллектива, вывести артель из отстающих в передовые. И коммунист добивается своего. Дела в колхозе стали налаживаться, доходы колхозников начали расти, труд в артели стал для них главным.
Стала ходить на работу и Анна. И у нее проснулась прежнее чувство к Фролову. Она поняла, что ее первая любовь еще не "поросла быльем". Случайная встреча с Семеном положила начало свиданием, таким же, как и в юности, в тени у берез.
Но вот возвращается Горелов. Анна на перепутье: жить с ним или уйти к любимому Семену? И долг побеждает чувства.
— Ты можешь пережить все на свете и не станешь хуже для людей, — сказала она Фролову, — а он станет. А сын? Если я брошу их, не будет мне ни счастья, ни покоя, а значит — не будет и тебе.
Гореловы переезжают в другое село. Тяжело на душе у Фролова. Но зрители верит, что сердечная травма не сломит воли председателя колхоза. Впереди много дел, и коммунист Фролов справится с ними, добьется с людьми, которым он очень нужен, что "Крутые горки" станут передовой артелью.
Б. Златин".
("Рыбный Мурман", 1956, № 77 (30 июня), с. 4).