"… С форштевнем шепчется волна.
Ни огонька кругом, ни проблеска,
Куда ни глянь — сплошная мгла".
Ни огонька кругом, ни проблеска,
Куда ни глянь — сплошная мгла".
40 лет назад в СССР трое штанов превращались в шестьсот рублей:
"Ржавая цепь
Послесловие к уголовному делу
На пятачке у старого ДМО, рядом со стелой, установленной в честь погибших в войну тралфлотовских кораблей-героев, толкутся фарцовщики. В любую погоду, с полудня до вечера кипит бойкая торговля. Продается все, чего не хватает в магазинах: кроссовки, "бананы", звенящие кнопками куртки. Самоуверенные ребята наголо-оценивающе оглядывают каждого проходящего: кто насколько тянет.
Шелестят фирменные пакеты, пересчитываются деньги под обволакивающую импортную музыку в комфортных салонах "Жигулей". Возможно, и сегодня здесь в толпе трутся известные среди фарцовщиков люди: К. Грекул, С. Натариус, С. Козлов, В. Ожеред. Или другие из тех, кому Сергей Гергелюк партиями сдавал свою долю контрабанды. Здесь, бывало, торговался, трясясь за каждый рубль компаньон Гергелюка – Анатолий Поляков. Когда же тревожный ветер доносил близкий гудок желтой патрульной машины, деловые ребята исчезали, чтобы через десять минут вновь объединиться у главпочтамта или "Альбатроса"– тоже признанных мест сбора мурманских фарцовщиков.
Кстати, именно здесь, у "Альбатроса", и познакомились Гергелюк с Поляковым. И план контрабандных ходок, хитроумных, как им казалось, захватывающих и дерзких, вырабатывался тоже здесь под эффектной завесой дыма фирменных сигарет.
На сегодняшний день их уголовное дело можно считать прошлым. Вступил в законную силу приговор, заскрипел механизм часов, заведенных не на день или месяц, на долгие годы. Да, их-то дело можно считать бывшим, но не пустует пятачок у ДМО, по-прежнему кучкуется фарцовщики около "Альбатроса". А путь отсюда – как бы витиевато не изгибались тропинки – один. Единственный. Тот самый, по которому Гергелюку шагать семь, Полякову – восемь, Колчину – четыре, а Нагибину и Колесникову – по пять лет.
Само по себе это дело ни в следственной, ни в судебной практике особой сложности, как и особого любопытства, не представляло. Двое мурманчан – Поляков, Гергелюк, и трое жителей поселка Мишуково — Нагибин, Колесников и Колчин – два года занимались контрабандой, пользуясь, надо сказать, методом, не однажды описаны в классической литературе: на небольшом катере ночью, в туман выходили в залив и там у стоящих на рейде "иностранцев" принимали партии контрабанды. Потом товар, естественно, делился, сбывался, а карманы контрабандистов набивались банкнотами, которые позволяли вести жизнь такую красивую, какая доступно лишь западным киногероям да… мурманским фарцовщиком. Но жизнь, как известно, тем и отличается от кино, что ленту дней не остановить, вспять не прокрутить, эпизод неудавшийся не переснять. Все – набело. Безвозвратно.
Я думаю: могла бы этих мужчин жизнь сложиться по-другому? По-человечески, без сосущего ночного страха, без теперешних нар? Не зеленые юнцы, не ведавшие, что творят… Четверым солидно за тридцать, а Колчину, к примеру, за пятьдесят. Их компанию Алексей Нагибин – бывший капитан, бывший моторист, а ныне заключенный, назвал, по-моему очень точно: "ржавая цепочка". То есть какое-то время держались контрабандисты друг за дружку, поскольку одним делом, одной виной и спаяны были. Но это же дело одновременно ржавчиной и было: дернули за одно звено на следствии – вся цепь, как бумажная, поползла.
Поляков, рабочий ЖПЭТ № 2 Первомайского района, инициатор контрабандных сделок, закрепившие первые звенья преступной цепочки (Гергелюка попросил найти иностранцев с товаром, а приятеля своего, водителя того же ЖПЭТ Колесникова – капитана с катером), так вот, тот самый Поляков, который нажился на этом деле больше других, играл на следствии роль сирой овечки, безжалостно скидывая вину на своих компаньонов…
Льстиво и угодливо рыл яму своим дружкам Колесников, изображая из себя невинную жертву обстоятельств, ничего с контрабандных рейсов не имевшую. Но ведь было – куда же деться? – после последней ходки Нагибин отдал Колесникову 60 джинсов, чтобы тот передал их Полякову. Колесников довез половину. Вторую же половину два года прятал по мишуковским сараям: сносить, сами понимаете, не смог. А продать – духу не хватило. Потом в том же мешке, в котором прятал, и сдал товар следствию.
Вообще-то не только Поляков и Колесников – все звенья этой ржавой цепочки подходили друг к другу. Вот – Колчин, 52-летний моторист на катере, которым командовал Нагибин. Ему-то, казалось, виднее других было, на что шел, – возраст… Да только не туда смотрел он, одинокий, опустившийся человек, пропивавший все до копейки. Со дна же бутылки видимость нулевая. А потом – снова цепочка: за ходки давали джинсы, за джинсы – деньги, а за деньги – водку. Не случайным был в этой компании и Алексей Нагибин – капитан-контрабандист. Ела-глодала его мыслишка: рискую больше всех, а получаю… Они – тысячи, а я – трое штанов за ходку. Но когда трое штанов превращались в шестьсот рублей, Нагибину казалось, что за сорок минут страха этого вполне достаточно: на работе за такие деньги надо было вкалывать. И не сорок минут, а два месяца. Так что и здесь перевесили деньги. Да, положа руку на сердца, тогда ли они перевесили, когда Колесников предложил войти в долю? Сомнительно. Такие вопросы враз не решаются. К ответу на них, положительному ли, отрицательному ли, человек должен быть готов. Смею думать, готов был и Нагибин. За два года еще до первого контрабандного рейса человек, близко знавший Нагибина с детства и случайно встретивший его, ужаснулся: "Смыслом его жизни стали деньги и вещи, он только об этом и говорил. Хвастал, что живет в достатке, имеет машину, что жена работает в торговле и может достать все". Напомню: это написано за два года до первой контрабандный ходки.
В милицию Нагибин пришел с повинной – обстоятельства помогли. Так, казалось: раз пришел сам, будет честен до донышка – половинного-то раскаяния не бывает! Но Алексей Васильевич утаил от следствия последней, шестой мешок с контрабандой, ранее, кстати утаенный от своих приятелей. А в мешке то товар был не чета джинсам: кожаные пиджаки, теплые куртки типа "Аляска"…
Во время нашей встречи у Нагибина, измученного следствием и ожиданием суда, вырвалось: "Чем искупить вину? Была б война, дали б автомат, пошел на передовую – и своей кровью!.." Он был искренен в тот момент, как, наверное, и тогда, когда после приговора суда писал в кассации: "Этот случай перевернул всю мою жизнь". Только ведь не случай перевернул. Случай — это когда невзначай и один раз, а Нагибин контрабандой занимался два года. Перевернуло другое: понимание неотвратимости расплаты и ужас перед этой расплатой.
Этот ужас, отчаянный, безысходный, владел не только Нагибиным. Он сквозил и в поведении преступников на суде, и в просительно-жалких кассациях. Ибо чем трусливее человек, чем легче идет он на преступление, тем сильнее потом его страх перед наказанием. А наши знакомые, увы, вовсе не были суперменами.
С самого первого шага по контрабандной стезе страх, однажды возникнув, не отпускал ни на минуту, разве что затихал на время, чтобы подняться мутной, тошнотворной волной при виде случайного милиционера. В самую первую ходку Нагибин трусил так, что не мог совладать со штурвалом – руки дрожали. Швартовался вместо капитана моторист Колчин. А на обратном пути снова Нагибина подвели непослушные руки и катер на полном ходу воткнулся в навигационную бочку.
Из всей компании страха и суетливости умел не показывать один человек – матрос-газорезчик рыбного порта Сергей Гергелюк. Он же, единственный, не ловчил, выгораживая себя, на следствии, отказался от адвоката. Единственный из пятерых не обжаловал приговор. И в последнем своем слове сказал: "Любое наказание будет заслуженным". Рисовка? Возможно. В той, прошлой жизни он это любил. А может быть, другое – ясное понимание ситуации и своего места в ней? Страной он был фигурой, Сергей Гергелюк. Бывший подводник и боксер, мечтавший стать летчиком и дважды штурмовавший летное училище. Ходил в море, был на хорошем счету в порту. А теперь – колония. Низко, очень низко пал Гергелюк, особенно если сравнить с тем, о чем мечтал…
Ну и Гергелюк не был случайным в этой ржавой компании. Недаром давно и прочно своим слыл Сергей в среде фарцовщиков. И приторговывал-то у иностранцев на десятку, зато форсу было на тысячу. А потом, как это бывает, когда привычка перерастает в натуру, форс стал тысячи требовать. Не зря же именно к Гергелюку, а не к кому другому, подкатился со своей сногсшибательной идеей Поляков. Гергелюк ситуацию "прокачал" сразу же, точно ее определил: авантюра. Однако подумал: если взяться с умом… И лично, до мелочей разработал план.
– Для меня это была работа, – скажет он потом. – Дело. Настоящее дело. Риск, азарт. И потом все это хорошо оплачивалось.
Вот так, значит. Дело. И исключительно для настоящих мужчин. Ведь это только честные растяпы вкалывают от зари до зари и живут на зарплату, а он, Гергелюк, умный и сильный, не утруждаясь, мог позволить себе иметь, например, две машины. Для выездов – лимонный "Форд-Таун", а на каждый день – скромные белые "Жигули".
Я не знаю, понятно ли теперь этой пятерке, что настоящий мужчина не может быть спекулянтом, что никогда не станет он рисковать из-за тряпок, не променяет мужскую свою честь на полиэтиленовый пакет-однодневку с изображением джинсового зада. Впрочем, и у Гергелюка, и у всех остальных теперь много времени для раздумий. Хотя, наверное, чертовски обидно платить за позднее прозрение лучшими годами жизни. Сейчас Гергелюку 36, когда освободится – будет 43. Взрослыми и все понимающими станут двое его детей. Как и трое – Нагибина, двое – Полякова и двое же – Колесникова.
Пытаюсь понять: почему изощренное это преступление стало возможным и почему, если уж вовремя его не пресекли, хотя бы вовремя не раскрыли? (Суд-то состоялся два года спустя после последней ходки).
Странно все это. Судите сами. Государственные катер ночью уходят от мишуковского причала (то есть из гаража), неизвестно куда. Не включая ходовых огней, ни вступая в радиосвязь, зачем-то подходит к иностранным судам и тем же макаром возвращается обратно. То есть почти час катер свободно курсируют по заливу, и никто его не видит. Более того, катер совершает аварию (помните, столкновение с навигационной бочкой?), ремонт поврежденного форштевня обходится государству в полтысячи рублей, а никто даже не интересуется, где же это катер так угораздило. Я представляю: случись подобное с государственной машиной в какой-нибудь автоколонне…
Несколько раз в контрабандный рейсы Нагибин выводил катер пьяным. Пьянку перед последней ходкой видел дежурный В. И. Мелешкевич, и – ничего. Странно? А еще выяснилось, что и раньше небольшие катера свободно, без всякого разрешения ходили на рейд к рыболовным судам "за рыбкой". Знали об этом дежурные службы, но молчали. Не оттого ли раз от раза смелее становились контрабандисты? И кто знает до чего бы все дошло, если бы не последняя неудачная ходка, когда пьяный Нагибин, возвращаюсь, сдуру, – как он говорит, – врубил огни, и катер засекли (наконец-то!). Но преступники все же успели сбросить мешки в воду, а сами спрыгнули на причал.
И вот с того дня до дня возбуждения уголовного дела прошло два года. Неужели все было так шито-крыто, что никто ни о чем не догадывался? Если бы… Сказать, что некоторые знали, а некоторые догадывались, – сказать неправду. А правда, увы, такая: о контрабанде знал весь поселок Мишуково.
Перед третий ходкой катер Нагибина неожиданно сломался. Не подводить же иностранцев! И Нагибин пошел на другое судно к капитану Г. Н. Полынову: помоги! Полынов не отказался. Сам повел катер, прихватив матроса В. Г. Чемоданова. Расплатились с ними джинсами. Также, джинсами, платил Нагибин и двум другим капитанам таких же катеров – А. А. Белику и В. П. Серову, подчиненные которых С. Г. Сахаров, В. К. Четырин, А. И. Павлов и В. Г. Пархоменко нашли на осушке у причалов мешки с товаром. Те самые, которые контрабандисты выбросили за борт, спасались от погони. Впрочем, и матросы в обиде не остались. Фирменные джинсы стали для них, как и для капитанов, превосходным кляпом, безотказно действующим два года.
Надеюсь, понятно, что при таком количестве участников о случившемся моментально узнал весь маленький поселок. Слухи, как водится, обрастали подробностями, и несколько недель Мишуково буквально тонуло в их водовороте. До милиции же из этого водоворота ветер не донес ни одной капли информации. Как будто на иной, отдельной планете, а то и вовсе в другой солнечной системе находился наш северный посёлок Мишуково.
Да и в Мурманске, где Гергелюк и Поляков два года сбывали крупные партии контрабандного товара, никто ими не заинтересовался. Хотя ни сами преступники, ни перекупщики товара – фарцовщики – большой тайны из своей деятельности не делали. Выходят, творилось контрабанда на виду у множества людей, а остановить преступление было некому.
Знали о нем и самые близкие люди – жены, матери их детей. Знали и молчали. Молчала Татьяна Гергелюк. Видела, что к мужу толпами ходят подозрительные иностранцы, что он ведет с ними какие-то расчеты… Помогала пересчитывать деньги. Однажды лично разложила по стопочкам 30 тысяч рублей.…
Во время срока заключения, да, вероятно, и после него, контрабандистам предстоит выплатить государству 80 тысяч рублей – такой цифрой измеряется материальный ущерб, нанесенные ими стране.
К сожалению, не за все в этом мире можно расплатиться рублем. К счастью, не за все.
Н. Нечаева".
