"Тары-бары, шутки балагура, слухи, толки, шарканье подошв..."

"...Так и ходят вкруг одной фигуры, 

Как распространившийся падёж".

70 лет назад в СССР редко попадались вредоносные деятели, которых не удовлетворял не только "Чапаев" Дмитрия Фурманова, но и "Белая береза" Михаила Бубеннова:

"А. Макаров

Тихой сапой

В антипатриотической группе космополитов и эстетов одно из первых мест по "заслугам" принадлежит Федору Левину. И, однако, многие читатели, вероятно, с удивлением прочли эту почти незнакомую им фамилию. Ибо давно уже минуло то время, когда она то и дело мелькала на страницах критико-библиографических отделов журналов и газет. Давно уже носитель этой фамилии осмотрительно перенес свою деятельность в недра различных литературных комиссий и секций, давно уже сменил свое злопыхательское перо "критика" на вкрадчивый шопот литературного "консультанта".

С годами менялась тактика, но не менялось существо его вредоносной деятельности, смысл которой всегда сводился к попыткам унизить русскую культуру, оболгать советскую литературу, дезориентировать писателей и внушить читателям мысль о "неполноценности" лучших произведений нашей литературы.

В своей статье "Белинский и народность", опубликованной в 1936 году, он издевательски искажает образ великого революционера-демократа. Вытравляя из учения Белинского все его революционное содержание, Ленин превращает великого революционера-демократа в буржуазного либерала, якобы видевшего "подлинные интересы народа… в скорейшей "европеизации" России". Взяв ошибочное положение из самой ранней работы великого критика, которое В. Г. Белинский сам опровергал во всей своей последующей деятельности, Ф. Левин пишет: "Белинский считал петровские реформы привнесенным извне переворотом. Сообразно этому и русская литература также была иноземным плодом, пересаженным на русскую почву, но еще не привившимся".

Прослеживая всю критическую деятельность Ф. Левина, легко обнаружить, что он всегда использует один и тот же прием: лицемерно хваля писателя за тему, пытается в то же время развенчать в глазах читателя самые лучшие произведения советской литературы, за их якобы художественную слабость.

Одна из любимейших народом книг "Чапаев" Дмитрия Фурманова, оказывается, далеко не удовлетворяет Ф. Левина.

"Глаз то и дело цепляется за разные мелкие шероховатости, стилистические погрешности. Начало повествования замедлено. Сцена отправки на фронт иваново-вознесенских ткачей очень обыкновенна", - пренебрежительно отзывается "критик" об одной из наиболее замечательных глав "Чапаева", написанной с удивительной художественной силой и яркостью.

Еще менее удовлетворяют Ф. Левина такие классические произведения советской литературы, как роман Н. Островского "Как закалялась сталь" и "Педагогическая поэма" А. Макаренко. "Обе эти книги носят носят слишком сильный отпечаток автобиографичности, дневниковости, в них недостаточно отсеяно лишнее, мелкое, второстепенное, книги эти, так сказать, недостаточно профессиональны в смысле литературного умения".

Так Левин шельмует дорогую сердцу каждого советского человека книгу Н. Островского, запечатлевшую лучшие типические черты характера героя нового социалистического общества в незабываемых художественных образцах!

С тех же гнилых антипатриотических позиций Ф. Левин оценивает замечательную книгу Ю. Крымова "Танкер "Дербент", первую книгу в нашей литературе, талантливо раскрывшую патриотическую сущность социалистического соревнования. По мнению Ф. Левина, эта повесть "литературно несовершенная", ее герой "мало думает, мало говорит, мало спорит, ему нехватает "человеческой глубины".

Тусклыми, незрячими глазами смотрит Ф. Левин на советскую литературу, и уныло ползут его глаза по ее страницам, цепляясь за воображаемые шероховатости и отбрасывая главное. Поразительна развязная безапелляционность его оценок! Нередко он доходил до оскорбительности, до наклейки клеветнических ярлыков на то или иное произведение. Достаточно сказать, что повесть А. Макаренко "Флаги на башнях", в которой проявился ищущий, пытливый, созидательный ум советского педагога-художника, Ф. Левин оценил как… "моральное бульдожество".

После исторических постановлений ЦК ВКП(б) о литературе и искусстве, когда неизмеримо повысилась требовательность к идейному содержанию литературной критики, Ф. Левин уже не рисковал открыто выступать против лучших произведений советской литературы. От прямых атак и наскоков на нее в печати он перешел к работе тихой сапой. Пользуясь беспечностью и приятельскими отношениями, еще не изжитыми в литературной среде, он уютно окопался в комиссии по критике Союза писателей, в редакционном совете издательства "Советский писатель", в сценарной студии Министерства кинематографии.

Новое положение "скромного консультанта", члена редсовета, имело даже немалые преимущества перед открытыми формами борьбы. Оно скрывало от гласности, давало возможность затруднять выход к читателю новых произведений. Вот Левин строчит "закрытую рецензию" для издательства "Советский писатель" о книге патриотических рассказов Б. Полевого "Мы – советские люди", доносящих до нас правду незабываемых лет, подлинные были Великой Отечественной войны, и всячески пытается дискредитировать эту хорошую книгу:

"Индивидуальность автора я не могу в них уловить ни в чем. Они написаны в той общей, нивелированной, безличной манере, тем унифицированным языком, который не имеет отличительных особенностей".

Вот в другой рецензии о замечательной книге, высоко оцененной народом, - "Белая береза" М. Бубеннова Ф. Левин требует коренной переработки книги, якобы искажающей действительность. На конференции редакторов областных альманахов в Союзе писателей он, лицемерно хваля книгу за тему, однако, находит в ней отход от реалистического изображения жизненных героев и недостаток вкуса, и вообще "вещи, азбучно недопустимые".

Вот он на семинаре критиков "отечески-сурово" журит молодого критика из Пензы З. Гусеву за то, что она "увлеклась" содержанием романа Т. Семушкина "Алитет уходит в горы" и не заметила его слабостей. Слабости же эти, по мнению Левина, заключаются в том, что Семушкин продолжает в образах американцев... традицию буржуазного колониального романа! Это прямая клевета на произведение, которое своим идейным содержанием и всей системой художественных образов прямо противостоит лживой экзотической буржуазной литературе о "малых" народах, клевета на советского писателя, который в образе Чарли Томсона и других американских контрабандистов как раз разоблачает хищническую роль американских колонизаторов.

И вот, наконец Ф. Левин полностью раскрывает себя, как противник советской литературы, на осуждении журнала "Дальний Восток" в Союзе писателей, лживо обвиняя роман "Далеко от Москвы В. Ажаева в... безидейности!

"Не видно, чтобы автор ставил себе какие-то цели, хотел выразить какое-то свое отношение к чему-то и решить какой-то жизненный вопрос... Роман в наших глазах вырождается в описательство... В романе нет этой большой идеи. Конечно

(!?), я не могу считать всерьез, что идея романа показать, что стройка в тылу такого масштаба не менее важна, чем бои на фронте (!?)". Левин издевательски высмеивает патриотические стремления Алеши Ковшова, который рвется на фронт.

Естественные для советских людей разговоры о самом насущном и важном в их жизни – о производстве, о войне, о борьбе против фашизма безродный космополит считает нереальным, неестественным, презрительно называя эти разговоры "цитатами из передовой статьи" и паясничает перед собравшимися: "Если... я буду говорить о том, что советская власть – хорошая власть, а он (воображаемый собеседник. – А. М.) будет говорить, что у нас лучшая конституция в мире, то у нас разговора не выйдет, потому что мы оба это знаем"...

Так от охаивания отдельных произведений Ф. Левин приходит к замаскированным выпадам против всего советского образа жизни, против нашей партийно-советской печати, против советской литературы, правдиво отражающей действительность.

Уже из этих примеров видно, что "деятельность" Левина, опорочивавшего одно за другим лучшие произведения последних лет, была направлена на то, чтобы сбить молодых писателей с правильного партийного пути, ослабить патриотическое звучание нашей литературы. Его антипатии достаточно разоблачают неказистую фигуру эстетствующего злопыхателя и космополита. Но не менее ясно проявляется антипатриотическая сущность этого безродного космополита и в его симпатиях.

Это он на заседании комиссии по критике Союза писателей поднимает на щит гнилую повесть Н. Мельникова (Мельмана) "Редакция". На заседании секции прозы ССП он, захлебываясь от восторга, превозносит порочную повесть Э. Казакевича "Двое в степи".

Это Ф. Левин, превозносивший в одной из статей 1939 года "завоевания" эстетствующего формалиста Б. Пастернака, значения которых "недооценено нашей поэтической молодежью", услужливо составляет в 1947 году для издательства "Советский писатель" книгу "Избранного" Б. Пастернака.

В беседе с молодыми критиками из областей, в конце 1947 года, он возводит в образец антипатриотические писания Юзовского и Гурвича; он же ставит в пример эти писания студентам Литературного института.

Таков подлинный "творческий" облик Ф. Левина, почитавшегося, благодаря маскировке и увертливости, некоторыми благодушными людьми за персону "кроткую" и "незлобивую и даже как бы и фигуры не имеющую. Фигура имелась, и достаточно определенная. Это – фигура прожженного ура-космополита и эстета, травившего – сначала открыто, а потом исподтишка – все новое в советской литературе".

("Литературная газета", 1949, № 15 (19, февраль), с. 3).

"Хотя, как прежде, потолок, cлужа опорой новой клети…"

"…Тащил второй этаж на третий 

И пятый на шестой волок, 
Внушая сменой подоплек, 
Что все по-прежнему на свете, 
Однако это был подлог, 
И по водопроводной сети 
Взбирался кверху тот пустой, 
Сосущий клекот лихолетья…"

70 лет назад в СССР русскому народу было возвращено первенство в проведении количественных анализов рассола:

"Акад. Б. Юрьев

Первенство нашей техники

Профессор, доктор технических наук Н. И. Фальковский. "История водоснабжения в России". Издательство Министерства коммунального хозяйства РСФСР. 308 стр.

Великий русский народ всегда любил водные просторы. По мощным рекам нашей Родины развивались торговые сношения, распространялась русская культура. У рек и озер строились наши города-крепости. Народ всегда уделял водоснабжению большое внимание и создал весьма интересные самобытные устройства для этой цели. К сожалению, научная литература пренебрегала до сих пор ценным опытом прошлого.

Создавалось представление, что в то время, как Вавилон был славен своими каналами, Рим – акведуками, Франция – водопроводами и фонтанами, Германия – водоподъемниками и машинами, Англия – санитарно-техническим законодательством, только Русь, будто бы, ничего не внесла своего и все заимствовала у Запада. Этим лженаучным профашистским представлениям положен конец выходом в свет книги профессора Н. И. Фальковского. В ней автор сумел на основе богатого, весьма обстоятельно собранного и тщательно проанализированного фактического материала воссоздать бывшую до сих пор совершенно неизвестной картину состояния и развития техники водоснабжения в России за целое тысячелетие.

Опровергая установленное буржуазными историками представление, будто первые русские водопроводы появились позднее, чем в Западной Европе, лишь в конце XVIII века, проф. Н. И. Фальковский приводит материал советских раскопок древнего Новгорода на Волхове, где были водопровод, канализация и даже дренаж еще в XIV-XV веках. Впрочем, это и не удивительно. Ведь в Новгороде были мостовые на полтораста лет раньше первой мостовой в Париже.

Чрезвычайный интерес представляют водопроводы московского Кремля – потайной самотечный XV века "осадного ради сидения" и напорный 1633 года. Последний подавал воду машиной по свинцовым трубам в различные здания, обслуживал фонтаны, висячие сады и пруд во дворце, имел водоразборы на улицах. Водопроводы были в селе Коломенском под Москвой, в Киеве, в ряде монастырей.

В Кремле были также подземные водосточные каналы большого сечения.

Высокого совершенства достигли древние русские мастера в добывании глубоких подземных вод и захвате морской воды вдали от берега и на большой глубине для целей солеварения. Еще в XVI веке было написано руководство по бурению "Роспись, как зачат делат новая труба на новом месте". В нем 128 русских технических названий и выражений и ни одного иностранного. Это опровергает ложное заявление Шлаттера, будто буровой инструмент привозили в Россию из Англии и впервые он был применен якобы лишь в XVIII веке.

Проф. Н. И. Фальковский открыл большое количество имен древних русских мастеров и новаторов техники. Среди них – солевар Власьев, трубный мастер Руднев, водовзводного дела мастера Жерноков, Ерохов, водовзводного дела работник (подрядчик) Никитин, плотинного дела мастер Фефилов, колодезный мастер Максимов и многие другие.

Русские люди сами делали пожарные насосы (Василий Протопопов, Моисей Терентьев), давно применяли вороты, блоки, четочные водоподъемники, ступальные колеса, вертикальные насосы, знали практически гидрогеологию, вели количественные анализы соляного рассола.

Много нового открывает труд проф. Н. И. Фальковского. Совершенно неизвестно до сих пор было, например, то, что водостоки в Петербурге в первой половине XIX века превосходили прославленную парижскую канализацию по своим сечениям (которые доходили до 3,8 м) и своей длине.

Русские люди создали оригинальные методы бурения на воду, конструкции труб, способы очистки воды. Велики заслуги в развитии водоснабжения русских путейских инженеров – Н. П. Беспалова, А. И. Дельвига, отца и сына Белелюбских и др. Русская школа дала миру таких ученых, как Н. Е. Жуковский, приобретший впервые славу своими работами по гидравлическому удару в водопроводных трубах, В. Г. Шухов, известный работами по насосам и водонапорным башням наряду с нефтепроводами и крекингом нефти.

Богато и разнообразно содержание рецензируемого труда. Новизна и широта темы, обилие письменных и вещественных источников придают книге особый интерес. Этот ценный вклад в советскую науку открывает новую отрасль истории русской техники".

("Литературная газета", 1949, № 15 (19, февраль), с. 2).

"Там соболь по снегу петляет, потом, глядишь, найдет дупло…"

"…И если только в нем тепло, 

Он прячется и отдыхает. 
Охотнику не шлет он весть 
Ни прямо почтой, ни окольно... 
Охотник знает: соболь есть - 
И этого уже довольно".

60 лет назад в СССР лучшие кадры часто выходили с высоты:

"От края до края

На вертолете за волками

В радиограмме, полученной Мурманским облисполкомом от главного государственного инспектора по охоте А. Б. Васильева, говорилось: "Нужен вертолет. Высылайте скорее".

В Ловозерском районе, куда несколько дней назад выехал Васильев, оленеводческие колхозы сильно страдали от волков. Серые разбойники нападали на стада, задирали и разгоняли животных. Немало домашних оленей убегало в тундру, там дичало и больше уже не возвращалось домой.

Васильев поднял на борьбу с волками местных охотников. Но волки уходили от облав, скрывались в местах, труднодоступных для человека.

И вот было решено организовать охоту с воздуха.

Вертолет прибыл в Мурманск в тот же день.

- Не без волнения я занял место в кабине рядом с пилотом Строевым, - рассказывал по возвращении в Мурманск Алексей Борисович. – Впервые лечу на вертолете. Удобно ли будет стрелять? С непривычки недолго и промазать. Но все оказалось проще, чем думалось.

Наш вертолет взмыл вверх. Берем курс на восток, к верховьям реки Лосинги, где накануне с самолета были обнаружены волки. Надо быть начеку. Звери могут показаться в любой момент.

Справа на горизонте различаю черную точку.

- Похоже, что медведь, - кричу в самое ухо Строеву. Но из-за грохота мотора он меня не слышит. Показываю рукой. И вот послушная машина поворачивает вправо.

Я не ошибся. Мы быстро нагоняем большого медведя. Мишка улепетывает от вертолета во все лопатки. Но не тут-то было: первая же пуля сразила зверя. Засекли место: подберем на обратном пути.

Вскоре мы обнаружили и свежие следы волков. А вот и сам хищник. Я подбил у него переднюю лапу. Присев, зверь злобно завыл на снижающийся вертолет.

- Что, серый разбойник, туго приходится? Ну, посиди еще немножко, пока я тебя сфотографирую.

И я запечатлел с высоты кадр, который мне никогда не удалось бы снять во время обычной наземной охоты. С высоты пятнадцати метров я добил волка.

Мы разыскали по следам, подняли с лежек и убили еще четырех волков. Как ни старались хищники скрыться от вертолета, он повсюду настигал их. Георгий Андреевич Строев мастерски управлял машиной, создавая мне удобные положения для стрельбы.

Шесть уничтоженных хищников за один вылет – прекрасный результат воздушной охоты!

Снова и снова вертолет кружит над тундрой. Охотник бьет без промаха.

В. Боронин".

("Огонек", 1959, № 8 (15, февраль), с. 28).

"На тропе-дороженьке полевой…"

"…Слышен топот конницы боевой".

60 лет назад непроцеженная правда находила живой отклик у советских читателей:

"Писатели и книги

Поэзия партийной работы

Борис Полевой. Глубокий тыл. Роман. "Знамя" №№ 9-12. 1958.

Вскоре после избрания Анны Калининой парторгом ее вызвал к себе секретарь горкома партии. Город был только что освобожден от немцев, помещения отапливались плохо. Они сидели друг против друга, высокий, сутулый, с клочковатым румянцем на впалых щеках секретарь горкома и молодой парторг.

- Ну, а люди что думают, что говорят? Какие у ткачей претензии к Советской власти? Выкладывайте напрямки. Нам с вами процеженная, подслащенная правда вредна, у нас должность такая – партийный работник.

В этих словах – позиция не только партийных работников, изображенных в новом романе Бориса Полевого "Глубокий тыл", но и позиция самого писателя коммуниста, воскресившего в романе период первых лет Отечественной войны.

Пожалуй, среди множества вопросов, поднятых Полевым, один – о партийном руководстве массами – главенствует в романе. Мы видим, как коммунисты оказывают ощутимое, не всегда на первый взгляд заметное влияние на судьбы десятков и сотен работников ткацкой фабрики, на ход событий больших и малых, изображенных в романе.

В романе есть одно важное качество, которое привлекает и делает интересным все повествование. Полевому удалось показать поэзию партийной работы, кропотливое, неустанное, повседневное творчество сынов и дочерей партии.

Под влиянием этого творчества слабые становятся сильными, надломленные горем люди выпрямляются, а труд миллионов работников, направленный к единой цели, творит чудеса.

Еще трудно было в первую военную зиму со снабжением населения электроэнергией, продуктами, рабочие еще ютились в уцелевших после оккупации домишках, но когда встал вопрос о борьбе с наводнением, грозившим затопить фабрику, усталые, плохо одетые люди самоотверженно три дня сдерживали натиск водной стихии. Только знание рабочей души и громадная вера в нее подсказали Анне Калининой ответ на вопрос: бороться со стихией или отступить? Анна решила бороться и ответила: "За ткачей я ручаюсь!"

Читая роман, вы видите, как взгляды и нормы поведения коммунистов, мировоззрение партии стали достоянием, нормами этики и морали миллионов советских тружеников, организационно не связанных с партией, но преданных ее делу до конца.

В центре романа рабочая династия ткачих Калининых во главе со старой большевичкой Варварой Алексеевной – ее дочери Анна, Ксения, Татьяна, ее внуки и внучки Галка и Женя, Марат и Юнона и другие представители славной фамилии.

В семье Калининых свои законы. Калинины умеют отдыхать и веселиться. Анна вспоминает довоенные торжества: "Играл семейный оркестр Калининых: Степан Михайлович – на старом баяне, муж Марии Калининой Арсений Куров лихо рокотал на гитаре, младший брат Анны, летчик Николай, играл на мандолине. муж Ксении Калининой Филимон – на балалайке. Звуки наполняли квартиру, вырывались в открытые окна. "Люди, стоя на улице, смотрели вверх, улыбались: "Калинины гуляют". Но во всем, что касается дела, Калинины руководствуются суровыми понятиями чести, совести и справедливости. В принципиальных вопросах Калинины непримиримы.

Нелегко было Ксении Степановне, депутату Верховного Совета, члену райкома партии, выступать на комсомольском собрании против своей любимой дочери Юноны, которую критиковали комсомольцы. Старая прядильщица все же нашла в себе силы признать, что не сумела передать дочери революционную эстафету своего поколения. "Ну, ничего, - с трудом говорила Ксения Степановна, - такая у нас страна: мать прозевает – люди ребенку попасть под колеса не дадут".

Такое же семейное влияние, которое выступает здесь как влияние, по существу, партийное, испытывает на себе и Анна Калинина, когда ее старая мать советует Анне отвести свою кандидатуру на выборном партийном собрании.

Настоящая, непроцеженная правда двигала пером писателя на многих страницах романа. Ведь и последний сюжетный поворот романа тоже продиктован правдой: даже Анна, сильная, искренняя Анна Калинина, любимая всеми ткачихами фабрики, ничего не смогла поделать с людской сплетней, пущенной по ее адресу злым языком, и вынуждена уехать из города комиссаром санитарного поезда.

Роман Полевого очень прост. В нем нет рассчитанных на обывательский вкус "остреньких" высказываний, ситуаций. Любителям искусственных пряностей и надуманных "изысков" роман Полевого, наверно, покажется пресноватым. Борис Полевой любит писать о простых, нравственно здоровых людях. Именно о них пишет романист. И для них. Поэтому "Глубокий тыл" находит живой отклик советских читателей.

Анатолий Елкин".

("Огонек", 1959, № 8 (15, февраль), с. 27).

"Под большие знамена полка своего…"

"…патриоты, 

зачислите сердце его".

70 лет назад воинствующие ура-космополиты прямо выступали против учения Ленина-Сталина о национальном вопросе:

"Существо бездушное...

Своеобразным "лидером" антипатриотической группы литературных критиков являлся Л. Субоцкий. Вокруг него объединялись такие космополитические нигилисты и эстеты, как Ф. Левин, Дайреджиев, Данин, Хольцман и другие. На закончившемся недавно партийном собрании Союза писателей Субоцкий отказался от всех обвинений, предъявленных ему писателями-коммунистами.

Что же представляет собой его "критическая" деятельность?

Из однообразных, нудных статей Субоцкого вырисовывается злобный облик безродного космополита, издевающегося над всем, что дорого советскому человеку. В "Заметках о прозе 1947 года", опубликованных в журнале "Новый мир" (№ 2, 1948 г.), Субоцкий выступил против советского патриотизма. Он полностью лишает советский патриотизм каких бы то ни было национальных традиций, утверждая, что в прошлом русскому народу вообще не был свойственен патриотизм! В истории России, по мнению Субоцкого, реально существовал лишь "квасной патриотизм".

"Патриотизм широких народных масс, - пишет он, - в прошлом был скован в своей активности угнетательской политикой и практикой эксплоататорских классов России. "Хозяева жизни" стремились привить народу свой – реакционный "квасной патриотизм"…

Лишь в отдельные исторические моменты (например, в годы войны с Наполеоном) народный патриотизм был в состоянии найти свое прямое, действенное выражение".

И все это Субоцкий осмеливается говорить о народе, который, по словам Ленина, доказал миру, что он способен дать человечеству великие образцы борьбы за свободу, невиданного революционного героизма, невероятной энергии и беззаветности исканий! Разве в истории России не сказался ярко и последовательно подлинный патриотизм народных масс, - и в героической борьбе с чужеземными захватчиками за независимость родной страны, и в могучем народно-освободительном движении, и в деятельности великих патриотов – Белинского, Чернушевского, Добролюбова, Некрасова, Щедрина и других.

Субоцкий тщится очернить, облить грязью наш народ. Накануне Великой Отечественной войны Субоцкий нагло заявил в одной из статей, что великая литература критического реализма не пошла дальше изображения того, "как частнособственнический эксплоататорский строй разлагал все области душевной жизни человека, давил и коверкал человеческую жизнь".

Ни одной благородной героической черты не признает Субоцкий у русского народа – все, видите ли, у него было отравлено, исковеркано господствующими классами, все разлагалось и бесплодно гибло! Клеветник Субоцкий с лицемерным, приторно-сокрушенным видом "оплакивает" нашу великую культуру.

В классической литературе он нашел лишь людей, "не способных ни к какому конкретному делу во имя любви" к родине, "прекраснодушно-бездейственных, снедаемых интеллигентской рефлексией".

Можно ли придумать злее клевету на нашу литературу прошлого, проникнутую стремлением к героическому действию, на литературу, создавшую прекрасные образы глубоко цельных, самоотверженных людей, таких, как Рахметов Чернышевского, Елена и Инсаров Тургенева, Мцыри Лермонтова, Хаджи-Мурат и герои "Войны и мира" Толстого и многие другие!

Кому не известно, что, создавая образы людей, не способных к делу, к героическому действию, передовые русские писатели всегда бичевали, разоблачали и высмеивали таких людей.

Субоцкий клевещет не только на прошлое нашей родины. Он нагло замахивается и на героический советский народ, на самоотверженных тружеников страны социализма. Вот как характеризовал этот "критик" наше советское общество перед Великой Отечественной войной: "В нашей стране, где еще живы – и живучи! – пережитки капитализма в сознании людей, еще немало трудящихся, не освободившихся от коросты прошлого, не ощущающих поэзии труда".

Советский народ достиг величайших успехов в новаторском труде на благо советской отчизны; героическое выполнение сталинских пятилеток, небывалые подвиги стахановцев стали гордостью, радостью передовых людей всего мира. Но Субоцкого все это не трогает! Он не желает видеть массовый героизм миллионов советских патриотов и клевещет на них, заявляя, что радость социалистического труда непонятна массам трудящихся в нашей стране.

Мы хорошо знаем, что все эти черты – и "короста прошлого" и нелюбовь к труду прежде всего характерны для всякого рода рвачей, жуликов, лодырей, для интеллигентских хлюпиков вроде Субоцкого, а вовсе не для тружеников социалистического общества.

Воинствующий ура-космополит Субоцкий прямо выступает против учения

Ленина-Сталина о национальном вопросе. Ему ненавистно все то, что связано с проблемами национального своеобразия, национального характера. С презрительной издевкой он третирует эти проблемы.

"Стало традиционным, - изрекает он, - пристрастие к самому простому, но самому верному способу решения задачи – к тому, что я назвал бы национальным орнаментом" (?!). И далее он ополчается на советских писателей, которые стремятся выразить "во внешности, языке, в деталях характера положительного героя… черты принадлежности к той или иной национальности". Это, по мнению Субоцкого, всего лишь "ненужный орнамент"… С его точки зрения изображение советского человека в его национальном своеобразии является крупнейшим недостатком нашей литературы. С издевкой и презрением отзывается он о национальном своеобразии, запечатленном советской литературой, как о проявлении ее якобы ограниченности, с которой надо упорно бороться.

Разбирая эти "концепции" Субоцкого, "Литертурная газета" указывала (№ 45 от 5/VI 1948 г.), что критик-космополит третирует все национальное в нашей литературе, изо всех сил стараясь зачеркнуть важную часть сталинского определения нашей культуры – социалистической по содержанию и национальной по форме.

Субоцкого возмущает патриотический пафос литературы Великой Отечественной войны, он упорно стремится доказать, что все произведения военных лет испорчены "национальным орнаментом", что книги советских писателей отравлены, как он выражается, "ущербным", "примитивным", "квасным" патриотизмом. Великое значение литературы Отечественной войны, ее новаторский характер нагло, клеветнически зачеркивается Субоцким. Все его статьи буквально заполнены мрачным бормотанием о каких-то "древних, исконных чертах патриотического сознания", которыми будто бы проникнуты многие книги военных лет. Всякое проявление национальных черт в характере героев он объявляет "отсталостью, ущербностью". Все статьи Субоцкого заполнены этими клеветническими рассуждениями о "квасном патриотизме" советских писателей, который он приписывает и П. Павленко, и К. Симонову, и Л. Леонову, и другим. Субоцкий создает грубо извращенную картину развития нашей литературы в годы Отечественной войны, "доказывает", что она изобилует начисто выдуманными и нереальными "бывшими людьми", становящимися героями, боевыми старичками-бодрячками, со смаком вспоминающими "старую жизнь"; он всячески пытается уверить, что в книгах военных лет "современный человек наряжался и загримировывался под матроса Кошку, солдата Архипа Осипова, капитана Тушина, под Платона Каратаева" и т. д., что советские писатели "затушевывали и смазывали разницу между сознанием защитников Сталинграда и какого-нибудь Тобрука".

Как же надо было злобно ненавидеть нашу родную советскую литературу, чтобы, потеряв и честь, и стыд, обливать ее потоками грязи!

С той же невозмутимой наглостью, с какой Субоцкий "отказал" нашей литературе в советском патриотизме, он стремился отнять у нее драгоценное, неотъемлемое качество – глубокое, новаторское решение темы социалистического труда. В статье 1941 года он издевательски твердит о мертвенных схемах, однолинейном подобии жизни, сереньких характерах, ходульных образах, ложном пафосе, свойственных, по его мнению, довоенной литературе. Такие высокие достижения советской литературы, как "Цемент" Ф. Гладкова, "Как закалялась сталь" Н. Островского, "Люди из захолустья" А. Малышкина, "Время, вперед!" В. Катаева, "Танкер "Дербент" и "Инженер" Ю. Крымова и многие другие, Субоцкий презрительно именует всего лишь "первыми шагами" и "частными успехами". В

"Заметках о прозе 1947 года" он утверждает, что в 1947 году у нас не было "романа или повести, в которых мы встретили бы идейно и художественно полнокровный образ большевика". Субоцкий сознательно игнорирует, что в 1947 году вышли такие яркие книги о коммунистах, как "Счастье" П. Павленко, "В одном населенном пункте" Б. Галина, "В крымском подполье" И. Козлова, "Повесть о настоящем человеке" Б. Полевого. "Подпольный обком действует" А. Федорова и др. Субоцкий попросту травит лучших наших писателей. Так, он заявляет, что один из любимых героев нашей молодежи – Мересьев ("Повесть о настоящем человеке" Б. Полевого является бездумным, обедненным образом. Зато он открывает черты советского человека в… клеветнических рассказах А. Платонова!

Так последовательно и упорно старался Субоцкий помешать развитию нашей литературы.

"Литертурная газета" (в № 47 от 12/VI 1948 г.) уже указывала на вредоносную деятельность Субоцкого в издательстве "Советский писатель". Благодаря его стараниям была издана порочная, формалистическая книга Дм. Петровского "Святослав"; под его редакцией вышли в свет проникнутые низкопоклонством "Венгерские рассказы" О. Ровинского, в которых автор раболепствовал перед зарубежным мещанином, с восхищением воспроизводил чуждые, пошлые высказывания венгерских аристократов и буржуа.

Эта книга явилась своего рода "творческим знаменем" Субоцкого. Он противопоставил ее, как несравненно более "высокий" образец, патриотическим книгам военных очерков К. Симонова, Б. Полевого, Л. Первомайского и других писателей.

Превознося низкопоклоннические изделия людей, преклоняющихся перед "всем заграничным", горячо рекомендуя к изданию книги, проникнутые формалистско-эстетским духом, вроде сборника рассказов Ф. Кнорре "Твоя большая судьба", Субоцкий вместе с тем со всей присущей ему злобной энергией стремился сорвать издание талантливых произведений советской литературы. На заседаниях редсовета издательства "Советский писатель" он всячески поносил такие книги, как "Почти три года" В. Инбер, "Теплоход "Кахетия" О. Джигурды и другие.

Известный мастер интриг, непрерывно занятый дрянной групповой склокой, Субоцкий объединял вокруг себя таких эстетствующих нигилистов и космополитов в критике, как Ф. Левин, Дайреджиев, Данин, Б.Хольцман и другие. Будучи секретарем правления Союза писателей, Субоцкий использовал свое положение для обороны этих своих друзей-приятелей от какой бы то ни было критики. Так, например, Субоцкому удалось на страницах центральной печати обрушиться на "Литературную газету" и "грубость" ее выступления против антипатриотической статьи Дайреджиева в газете "Труд" ("Литертурная газета" № 46 от 15/X 1947). Б. Дайреджиев стремился уничтожить пьесу Н. Вирты "Хлеб наш насущный". Субоцкому очень хотелось, чтобы "Литературная газета" "нежно" относилась к критикам типа Дайреджиева.

Такова враждебная нашей социалистической литературе злобная ура-космополитическая деятельность Субоцкого.

С новой силой звучат слова Белинского: "Космополит" есть какое-то ложное, бессмысленное, странное и непонятное явление, какой-то бледный, туманный призрак, существо безнравственное, бездушное, недостойное называться священным именем человека".

З. Паперный".

("Литературная газета", 1949, № 14 (16, февраль), с. 3).

"Нам Ленин дал такой завет..."

"…Его мы не забудем:

Электростанций яркий свет
Зажечь на радость людям!"

60 лет назад советские люди часто вспоминали время, когда в сердечных взорах руководства легко угадывались будущий маршрут этапирования и количество оставшихся дней на свободе:

"Андрей Малышко

                         ****

Я видал его лишь на портрете,

Когда я в школу прибегал юнцом.

В старой кепке, проще всех на свете,

С просветленным он стоял лицом.

В радости, в печали был он с нами,

Так тогда все в нашей жизни шло.

Залп "Авроры", революций пламя

Озаряли Ленина чело.

В человеческом, сердечном взоре

Каждый видел путь далекий свой,

Дни свободы на родном просторе,

На земле, отныне молодой.

Все я помню: и снега, и ночи,

И портрет тот в школе на стене,

И живые ленинские очи

Прямо в душу вечно смотрят мне".

("Огонек", 1959, № 8 (15, февраль), с. 23).

"Чья космична душа, тот плохой патриот…"

"…Целый мир для меня одинаков: 

Знаю я, чем могуч и чем слаб мой народ, 
Знаю смысл незначительных знаков…"

70 лет назад в СССР безродные космополиты вовсю издевались над принципом партийности и чувством советского патриотизма:

 "Е. Ковальчик

Безродные космополиты

Статьи нашей партийной печати о театральной критике – новое проявление постоянной заботы партии о судьбах советского искусства и литературы.

Вредоносной деятельности антипатриотической группы театральных критиков дана исчерпывающая политическая оценка. Теперь стали ясны многие циничные уловки этих критиков, их тактика и приемы и тот вред, который наносили они, стремясь сбить драматургов и театры с партийных позиций в искусстве.

Антипатриотические тенденции заметно проявились не только в театральной, но и в литературной критике.

Своеобразным "лидером" группы антипатриотических литературных критиков явился Л. Субоцкий, бывший секретарь правления Союза писателей. Это он выдвинул обвинение наших передовых писателей в "квасном патриотизме", обвинение, представляющее собой вреднейшую выдумку космополитов, рассчитанную на то, чтобы ослабить удар по космополитизму. "Литературная газета" в свое время разоблачила целый ряд буржуазно-космополитических выступлений Л. Субоцкого в печати. Один из его "последователей" – критик Б. Дайреджиев в статье для сборника "Памяти Белинского" также доказывал, что в современной советской литературе существует, якобы, опасность "квасного патриотизма".

Издание сборника "Памяти Белинского" – высоко ответственное дело. Но редактор сборника – критик-космополит Ф. Левин при подготовке его к печати одобрил целый ряд космополитических, эстетских статеек.

Ф. Левин давно известен своей гнилой позицией в критике. За последнее время он особенно усилил свою подрывную деятельность. Работая в аппарате Союза писателей (комиссия по критике), Ф. Левин получал критиков, играл роль "ментора". Вот пример его диверсионной "работы". В декабре 1947 года, выступая на конференции критиков, прибывших из областей, Ф. Левин ставил в пример собравшимся... Юзовского и Гурвича. Он не скупился на похвалы по адресу этих эстетов, у которых-де "ярко выраженное лицо", и "их статьи можно узнать без подписи". Он восхвалял "особое изящество фраз" этих критиков, "особое остроумие, с которым излагаются мысли". Ф. Левин явился ревностным защитником легенды – вздорной и лживой – об особом праве этих наглых эстетов быть единственными судьями нашего искусства! Левин третировал партийную литературную критику, как якобы лишь агитационную и серую.

Формалистско-эстетскую позицию занимает критик Д. Данин, который настойчиво стремится заглушить, истоптать все новое, передовое в нашей поэзии. В программной для него статье "...Страсть, борьба, действие!" ("Новый мир" № 10, 1948) эстет и космополит Данин выступил апологетом "драматизма" для того лишь, чтобы привить нашим поэтам декадентские стремления к ущербности, надрывности.

Глубокое возмущение вызывает циничная, наглая деятельность Б. Яковлева (Хольцмана), который пытался протащить на страницы "Нового мира" вредную, антипартийную статью. Б. Хольцман клевещет в ней на все достижения нашей литературы. Под маской заботы о судьбах советского искусства, изрекая то и дело фразы: "долг советских писателей", "советская литература должна...", этот "критик" тщится доказать, что у нас нет литературы, стремится опровергнуть ту высокую оценку состояния советской литературы, которая дана была товарищем В. М. Молотовым в докладе о 31-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Ликвидаторские позиции Яковлева (Хольцмана) совпадают с позициями давно разоблаченных сторонников "литературы факта", формалистов и эстетов. Так, например, он обвиняет советскую литературу в том, что она "ничего не рассказала о сотнях тысяч советских работников". Этим самым он игнорирует могучий метод социалистического реализма, его свойство глубоко обобщать и типизировать. Б. Хольцман широко использует заезженный прием обвинения советской литературы в "трафаретности", "штампованности", отсутствия "острых конфликтов", стремясь дискредитировать нашу литературу.

Там, где нет настоящей идейной требовательности, где царит аполитичность, там неизбежно проступают самые дикие, отвратительные явления космополитизма. Примером может служить проект словника 2-го издания Большой Советской Энциклопедии, разосланный на-днях для обсуждения.

Составители словника по разделу "Литература народов СССР"допустили вопиющие ошибки, которые не могут вызвать глубокого возмущения. В этом словнике отсутствуют имена поэтов революции 1905 г. – Евг. Тарасова, Радина, нет Нечаева и других рабочих поэтов, зато широко представлены эмигранты – ярые враги Октябрьской революции – Мережковский, Гиппиус, Аверченко и даже матерый контрреволюционер Б. Савинков.  В силу странной "объективности" авторы словника намереваются пропагандировать этих подонков литературы и предлагать читателю весь этот набор продажных изменников Родины, врагов советского народа. Авторы словника не забыли упомянуть в списке критиков и литературоведов оголтелого реакционера Айхенвальда. Странная аполитичность заставила авторов словника припомнить всех этих врагов революции от Мережковского и Савинкова до Тэффи, предоставить им место в энциклопедии за счет имен писателей, дорогих памяти народа.

Космополитические, объективистские взгляды авторов этого словника особенно проявились в том, как они рассматривают еврейскую литературу и какие имена включили в этот раздел. Авторы дали весьма "любопытное" примечание: "Этот словник охватывает всю еврейскую литературу". Современная еврейская литература в словнике занимает такое же место, как узбекская, казахская и грузинская, вместе взятые.

Авторы словника издеваются над принципом партийности, над чувством советского патриотизма. Они берут "всю еврейскую литературу" без различия стран, государственных систем, вытаскивают космополитическую, буржуазно-националистическую идейку, играющую на руку врагам нашей Родины, о существовании якобы "общемировой" еврейской литературы. В их списке советские писатели стоят в одном ряду с прожженными современными бизнесменами Америки, Палестины и других стран. Нельзя называть "эту концепцию" иначе, чем лакейской угодливостью по отношению к враждебным нам буржуазно-националистическим теориям.

Для того, чтобы наша литература и критики могла успешно развиваться, надо до конца разоблачить все проявления буржуазного космополитизма, эстетства, формализма.

Советская литература в лучших своих произведениях раскрывает животворную силу советского патриотизма, трудовые подвиги нашего народа. Подлинно партийная, глубоко принципиальная критика, исходящая из интересов советского народа, должна помочь нашей литературе в ее движении вперед".

("Литературная газета", 1949, № 13 (12, февраль), с. 3).

"Стоит рабочий у станка, у доменной печи…"

"…Стоит столяр у верстака - 

Работай и молчи!"

70 лет назад в СССР очень любили художественную литературу и понимали ее громадное воспитательное значение наиболее шустрые из старых путиловских рабочих:

"Живые трупы

Письмо читателя

Я прочитал в газетах "Правда", "Культура и жизнь" и "Литературная газета" статьи, разоблачающие антипатриотическую группу театральных критиков, и не могу удержаться, чтобы не высказать свой протест и возмущение рядового советского читателя против этих "живых трупов" в литературе, пытавшихся всячески принизить и затормозить развитие нашего искусства.

Особенно возмутили меня нападки Юзовского на пьесы А. М. Горького и, в частности, заявления этого "критика" о том, что Нил – главный герой пьесы "Мещане" – якобы "несовершенная фигура", это образ, дескать, "испорчен публицистикою".

Мне скоро исполнится 69 лет, я старый путиловский рабочий; в годы, когда появились "Мещане", я работал на Николаевском судостроительном заводе. И позвольте, критик Юзовский, мне, старому кадровому рабочему, "сметь свое суждение иметь" об этом первом в литературе образе русского передового рабочего.

Небольшие горьковские рассказы я читал и раньше в издании "Знание", но с "Мещанами" я впервые познакомился накануне всеобщей стачки на юге. Книгу дал мне товарищ с завода. Придя с работы, я заперся у себя в комнате, прочел пьесу, не отрываясь, и пришел в неописуемый восторг. Нил стал моим любимым героем! И не только моим, но и всех сознательных рабочих того времени!

"Мещане" Горького открыли мне глаза на происходившее вокруг меня. Я принял активное участие во всеобщей стачке, стал изучать работы В. И. Ленина и в 1904 году вступил в партию большевиков.

Я очень люблю художественную литературу и хорошо понимаю ее громадное воспитательное значение, особенно значение нашей родной, советской литературы. Стараюсь не пропустить ничего, что появляется талантливого у нас в печати (недавно я с громадным удовольствием прочитал превосходную книгу С. Бабаевского "Кавалер Золотой Звезды", и могу без таких горе-теоретиков, как Юзовский, Гурвич и другие, разобраться в том, "что такое хорошо и что такое плохо". Мне, как и всему советскому народу, дорога наша социалистическая культура, и я от всей души благодарен нашей большевистской партийной критике, разоблачившей вредную антипатриотическую группу космополитов и защитившей наше искусство, самое передовое искусство в мире!

С. Марков".

("Литературная газета", 1949, № 13 (12, февраль), с. 1).

"И снова - о, горе!- Орфей…"

"…Простился с тобой, Эвридикой. 

И воют над пустошью дикой 
Полночные джазы в кафе".

70 лет назад некоторые советские поэты ловили глюки, будто и американские негры подсели на Блантера с Исаковским:

"Андрей Малышко

Катюша

Как поем в любом мы нашем доме,

Как мы на поле у нас поем,

Негры в дальнем поле, в Оклахоме,

Пели песню русскую вдвоем.

И напев отогревал им душу,

Белым цветом яблонь осыпал.

Негры пели славную Катюшу,

Ту, что Исаковский написал.

Как пришла она за океаны

Сквозь фронты и множество боев?

Может, наши хлопцы-капитаны

Завезли в Америку ее?

Может, ветер или вал кипучий

Перенес в заморские поля?

И теперь она стоит на круче,

Бедным неграм душу веселя:

Белым платьем, синим-синим взором,

Верным сердцем, отданным весне,

Двух березок блеском белокорым

В дорогой смоленской стороне.

Показалось мне, что за горою

Юности моей – мосты-пути,

Песню стали мы тогда все трое

Голосами братскими вести.

И она двух неграм грела душу,

Побеждая рабство и обман.

- Выходила на берег Катюша

За Великий Тихий океан.

Перевел с украинского

Ник. Ушаков".

("Литературная газета", 1949, № 13 (12, февраль), с. 1).