"Наконец-то убедилась: не в того опять влюбилась..."

"...У миленка, кроме пьянства,
Никакого постоянства".

55 лет назад в СССР ожидание трамваев на остановках было частью досуга непьющих: 

«А так ведь лучше.
Мы стояли у трамвайной остановки, когда на противоположной стороне улицы появился пьяный. Он падал, потом снова поднимался. Вид у него был и жалкий, и отвратительный.
— Смотреть противно! — сказала женщина, стоявшая рядом.
— Да, «назюзюкался», — согласился мужчина.
— А помнишь, — продолжала женщина, — ты ведь тоже частенько вот таким манером передвигался.
— Все. Больше такого сраму не будет. — заявил мужчина, видимо действительно навсегда покончивший с пьянкой. И мне вспомнилось, как однажды жена вот также сказала:
— А так ведь лучше, когда не пьешь...
Сознаться, я никогда не пил до того, чтоб терять равновесие, только жена могла заметить, что «приложился» к спиртному.
Когда жена повторила, что не надо бы пить,- намекнула при этом на дочку—я решил: больше не буду. И не пью. Вместо «развлечений за чаркой» хожу в вечернюю школу, учусь. Отказ от спиртного и на нашем быте заметен.
За полтора года мы с женой и мебель приобрели, и из одежды все необходимое.
Хорошо живем.
А. Денисов, электрослесарь».

“Как поздний свет из темного окна…”

”… Я на тебя гляжу из чугуна”.

 

60 лет назад в СССР густой мат стоял на складах  холодного чугуна:

«Бескультурье.
Работники склада холодного чугуна Шамарин и Верьясов до сих пор не изжили скверных привычек—допускают грубость и ругательство. Недавно десятник склада Шамарин потребовал от дежурного станции Пугачева переставить вагоны на другой путь. Тот сразу выполнить требования не мог, так как был занят расстановкой порожняка у разливочных машин. Шамарин не поинтересовался, в чем дело, а обругал Пугачева. Так же поступил и десятник Верьясов по отношению к дежурной станции Майоровой».

"Гудки электровспышки, огней веселый пляс..."

"…Старик — стрелок латышский,
Ян Оттович Даргайс.
А в памяти пожарище
Снегу вопреки.
Где же вы, товарищи,
Латышские стрелки!"

45 лет назад в СССР загодя набирал силу поток ценных свидетельств к 100-летию великого вождя:

«В.Петренко. С Лениным в сердце. Очерк.

О чем думал Ян Даргайс, впервые попав в московский Кремль? Был февраль  1918 года. Месяц недавней бури в этой бывшей крепости юнкеров, вышибленных отсюда с треском. Месяц угасания зимы. Ожидания зеленого наводнения, яркого солнца и счастливых перемен в его, Яна, жизни.
И двадцатидвухлетнего пулеметчика латышского стрелкового полка Яна Даргайса волновало будущее. Прошлую жизнь можно перечеркнуть, как  неудавшуюся. Воспоминания о ней — избитый до полусмерти помещичьими нагайками отец, кровь, сотни погибших в окопах империалистической войны товарищей, однополчан. Единственное чем «доволен»: в сельской школе, три класса которой окончил, его научили немного писать и читать по-русски.
Эта наука пошла впрок. Он с трудом, но все же осилил тайно переданный кем-то из солдат листок «Окопной правды». В одной из статей говорилось, что война русских и немецких солдат несправедлива и выгодна только богачам. Фамилия смельчака, подписавшегося под этими словами, была уже знакома Яну Даргайсу. Еще мальчишкой,  когда жандармы, чертыхаясь, снимали в день Первого мая с крыш домов и верхушек высоких деревьев алые знамена, он знал, что это цвет большевиков, а Ленин у них самый главный. И чем сильнее ненавидели этих людей толстосумы, тем большую симпатию питали к ним крестьяне и рабочие. Народ стосковался по свободе, земле и хлебу. Издавна эти казалось простому люду сказкой. Большевики сделали сказку былью. Значит, и он, Ян Даргайс, — тоже. Об этом свидетельствует билет с надписью на обложке— РСДРП. С помощью и его, Даргайса, свершилась революция. Он ее сейчас, охраняет...
Смеркалось. Там, где стоял Ян, вечер наступил немного раньше: стены и башни Кремля уронили длинные тени. Сумрак спрятал грязный, истоптанный  снег, осколки кирпича пополам с известкой, ружейными гильзами.
А на освещенной стороне можно было разглядеть груды мусора. Вон там, неподалеку от Спасской башни, тускло зеленеет пулемет с развороченным кожухом, рядом, ржавея сырым кирпичом, торчит большой кусок зубца стены. Его сшибло снарядом. Не сдавалось юнкерье...
За спиной Яна послышались шаги. Крутой поворот. Винтовка вскинута:
— Стой, кто идет!
— Свои, браток, свои.
Это Мальков — комендант Кремля с комиссарами. Знакомится с хозяйством. Второй день уже лазает везде, заглядывает во все углы. И то ведь — целый город этот Кремль. Одних башен и башенок более десятка. А еще церкви и эти, как их... теремы. Ян с товарищами несколько дней назад рискнул заглянуть в некоторые кремлевские постройки. Сам черт там ногу сломает. Теснотища. Пыль. Завалы какой-то рухляди. Сырость. Яну при его высоком росте пришлось познакомиться с парой притолок. Синяк еще не сошел со лба. Высокие ступеньки и узкие извилистые проходы — это еще понятно: в крепостях Латвии то же устройство. Это, чтобы сражаться с неприятелем один на один. А  вот для чего сделаны низкие притолоки — неизвестно: среди русских не так много низкорослых... А все-таки красивые башни и стены. И прочные. Говорят, сотни лет им —и хоть бы что. И еще столько продержатся. Подновить бы их и во дворе убрать, а то неловко: люди старались, строили...
Словно подслушал кто-то мысли Даргайса. Утром следующего дня командир кремлевского караульного гарнизона огласил распоряжение Малькова: латышским стрелкам, свободным от вахты, и всем остальным обитателям Кремля повсюду навести чистоту.
Запылали костры, они не угасали допоздна: поистине новый мир возрождался из пепла. Сгорали клочки царских манифестов, наглые и эгоистичные распоряжения чванливых сановников, сорванные впопыхах защитниками Временного правительства погоны и прочий мусор, оскорбляющий достоинство древней крепости. Санные повозки увозили за пределы Кремля негорючий хлам.
Торопились новые хозяева Кремля: со дня на день они ожидали приезда  правительства во главе с Лениным.
12 марта в морозный, но солнечный день у Троицких ворот взвизгнули тормозами легковые машины. У Даргайса екнуло сердце. Сейчас он увидит Ленина. В первый раз. Портретов вождя пролетариата в рисунке или фотографии никто не распространял в ту пору. И можно понять нетерпение Яна и его товарищей, теснившихся у ворот. Возможно, те же чувства обуревали и начальника караула. Но на лице его нельзя бы ло этого прочесть. Четким военным шагом он выдвивулся вперед. Щелкнула дверца первой машины — вышел Бонч-Бруевич.
Начальник караула спросил:
— Кто еще приехал?
Громко, чтобы все слышали. Бонч-Бруевич ответил:
— Председатель Совета Народных Комиссаров Владимир Ильич Ленин.
Даргайс весь напрягся, впился глазами во вторую машину: из нее, беззвучно распахнув дверцу, быстро выбрался улыбающийся человек, бородка и усы его рыжевато поблескивали.
— Ленин, — шепнул кто-то за спиной Яна.
— Здравствуйте, товарищи, — сказал Владимир Ильич, с интересом и уважением оглядывая шеренгу латышей.
В ответ прозвучало дружное приветствие.
Возникла небольшая пауза. Так бывает, когда люди присматриваются друг к другу. Потом Бонч-Бруевич что-то сказал Ленину. Владимир Ильич кивнул. У кабины обернулся, в прищуре его глаз светилась теплота, и приложил руку к барашковой шапке-ушанке...
Теперь, будучи в карауле и в часы отдыха, Ян часто видел Ленина, наблюдал за ним. Вот Ленин, остановясь во время прогулки, обернулся к Дзержинскому и, жестикулируя, о чем-то горячо ему говорит. Ян даже не допускал мысли — так вот запросто толковать с Лениным. У него и слов-то таких, доводов не найдется, которые бы заинтересовали Ленина, вызвали бы у него желание продолжать беседу. Но приходили в Кремль приглашенные к Ильичу крестьянские ходоки и возвращались, посмеиваясь в бороду, размахивая руками, словно продолжая разговор, и схаватывали за рукав встречных, обдавая крепким запахом махорки — показывали на Кремль, что-то говорили. И Ян стал иначе думать о себе. Душу Яна постепенно заполнило смешанное чувство радости и беспокойства. Он понимал: если у человека множество друзей, могут найтись такие, кому это не по нутру. Ян подозрительно присматривался к незнакомцам, а в ночном карауле чутко прислушивался к шорохам, зорко вглядывался во тьму.
Ленина он чаще видел издали, когда Владимир Ильич, пересекая двор, спешил к машине или под вечер прогуливался с кем-либо из ближайших помощников. Яну порой так хотелось, чтобы Ленин обратил на него внимание.

Ленин подошел к Яну и его товарищам по гарнизону неожиданно. Первым заговорил:

— Ну как, стрелки, — спросил он, — скучаете по дому?
Латыши еще не успели ответить, как он добавил:
— Разумеется, скучаете. Понимаю. Очень мне знакомо это чувство. Но потерпите. Осталось недолго ждать. Разобьем внутреннюю контрреволюцию, и ваша Родина — Латвия станет Советской.
Потом Ленин стал спрашивать, есть ли какие претензии у стрелков.
— Не стесняйтесь, — предупредил он, — если чем-либо недовольны, выкладывайте честно.
Какие могли быть жалобы? Республика, как младенец, еще только училась ходить. Ее нужно одеть, накормить. А прежде — не дать в обиду, завоевать мир, хотя бы временную передышку — поднакопить силы.
А враги кружили хищной стаей, наседали отовсюду. То в одном то в другом конце России и в самом центре ее вспыхивали смуты. Заговорами против Советской власти руководили бывшие помещики, разжалованные царские генералы и офицеры. Где раздобыть денег, чтобы наладить пришедшее в упадок хозяйство?
А Даргайс и другие преданные партии люди в эти дни грузили в вагоны на Виндавском (теперь Рижском) вокзале тяжелые деревянные ящики, адресованные Германии. В ящиках лежали слитки золота. Это был первый аванс в счет огромной контрибуции, которую кайзеровцы потребовали по мирному Брест-Литовскому договору.
На мире, доставшемся такой ценой, ради спасения Советской Республики, настоял Владимир Ильич.
Граматику революции и строительства общества новой формации Ян Даргайс постиг на своем опыте. Однако прошлые и последовавшие затем события по-настоящему продумал и уразумел лишь много лет спустя, изучая труды Маркса и Ленина...
12 марта Ленин приехал в Москву, а тремя днями раньше в Мурманске высадился первый отряд войск Антанты. 1918 год не зря называли боевым. В тот год белогвардейцы, при поддержке иностранных легионов, на многих фронтах выступили против рабоче-крестьянской власти. Из Москвы по призыву молодого правительства большевики уходили в наскоро созданные красноармейские части. Здесь, в Кремле, составлялись планы окончательного разгрома врага.
Ян в эти дни 1918 года не был на фронте, он оборонял сердце революции, ее душу.
...Солнце множилось в ручьях. Была первая весна Советской России. Первое мая было ее первым весенним праздником. В восемь часов утра, поздравив всех с праздником, Свердлов, Бонч-Бруевич, Стеклов и Ленин в сопровождении Малькова начали осмотр Кремля. На дворе ни соринки, легкий теплый ветер развивал флаги, теребил полотнища с первомайскими лозунгами.
— Молодцы, — радовался Ленин, — хорошо поработали.
— И замер на полуслове. Он увидел памятник бывшему генерал-губернатору Москвы, дяде царя Николая. Нелепо и кощунственно выглядел этот монумент палачу в центре украшенной революционными лозунгами площади. Ленин был до глубины души возмущен, что памятник не убрали.
Мальков смущенно оправдывался, ссылался на нехватку рабочих рук.
— Вот как, — сказал Ленин, — вы считаете это чересчур сложной работой? — Сейчас мы вам продемонстрируем, товарищ Мальков, как это делается. Позовите, пожалуйста, латышских стрелков.
На вызов Владимира Ильича с группой стрелков пришел и Ян.
— Как вы думаете, — обратился к ним с вопросом Ленин, — можно сейчас стянуть эту монархистскую скульптуру?
— Веревка нужна, Владимир Ильич.
— Веревка? Очень хорошо! Разыщите ее, дорогой!
Принесли веревку. Сделали петлю. Владимир Ильич сам набросил ее на памятник, подождал пока все возьмутся за конец веревки, и скомандовал: раз-два, взяли!
Дернули. Памятник покачнулся и, грохнувшись на брусчатку, раскололся, как печной горшок.
Ленин рассмеялся. Звонко. От всей души. Засмеялся и Мальков, который до этого хмурился.
— Вот, — Ленин сквозь смех, лукаво поглядев на Малькова, сказал, — а вы говорили рабочих рук нет. Видели — в два счета справились.
Ян взглянул на площадь. Она сразу стала просторнее, радостнее, светлее. Почувствовал это и Ленин. Он поднял голову. Прищурился, как будто рассматривал полотно художника, и облегченно вздохнул...
Ленин часто выезжал на старенькой машине: он выступал с речами перед рабочими, красноармейцами. Все в Кремле как-то привыкли к этому, все меньше тревожились за жизнь вождя. Видимо, в годы, насыщенные риском, люди забывают о грозах. 30 августа пуля эсэрки Каплан напомнила, что враг близко.
Ян Даргайс не видел, как привезли Ильича, как он, отказавшись от помощи, сам шагнул из машины, прижимая рукой рану, поднялся по лестнице в комнату на втором этаже. И здесь силы его оставили.
Так рассказывали товарищи, а Ян только слышал чей-то испуганный голос: — Носилки! Где носилки? Скорее носилки!
Минуты, часы, сутки с этого дня у всех в Кремле были заполнены одним беспокойным чувством. При встречах задавали друг другу тот же вопрос: что с Лениным? Что говорят врачи?
Стрелки, всегда прежде уравновешенные, набросились на начальника караула с упреками: почему мы охраняем Ленина только в Кремле? Что за порядки? Где революционная бдительность?
— Взяли бы и попробовали так заявить Ильичу, — вздыхал начальник караула. —Предупреждали его, упрашивали, предлагали охрану — слушать даже не хотел.
Все поняли: миндальничать с врагами революции нечего. Наступил момент опустить на головы врагов карающий меч. И не только в Москве, недругов хватало и в других местах России. От чекистов мало кто из них ушел. И Яна, доброго по натуре своей человека, не пугала, а радовала эта внезапная ожесточенность сердца...»

"От восхода до заката, на земле и на воде…"

"… В нашем лагере ребята
Не соскучатся нигде".

55 лет назад скука приводила порой к нарушению режима советской молодёжью:

«Многие ребята живут в общежитии разнообразной, насыщенной интересными делами жизнью. Тот же Юрий Вишневский учится в индустриальном техникуме по коксохимическому производству, ни одна встреча команды общежитий не обходится без участия Юрия, вечерами Юрий идет в Дом культуры металлургов: он активный участник хора.
Но здесь нам хочется поговорить о другом. Надо прямо сказать, что не все ребята живут так. Есть в общежитии и любители покуражиться, есть просто скучно живущие молодые люди.
Вот, например, был случай. Владимир Туманов, слесарь коксохимического производства, пришел в общежитие пьяный. Уже поздно, люди спят. А он идет по коридору, шумит. В комнате у себя разбил графин, поломал стул. Товарищи укладывали его спать, уговаривали:
— Да ложись ты, Володя, спать. Ложись.
А утром никто из них не посмел сказать хулигану о том, что он плохо поступил, никто не потребовал прекратить, безобразия. Духу не хватило, ребята. И это относится не только к Михаилу Огурееву, Алексею Вотинцеву, которые живут в одной комнате с Владимиром. Упрек относится и к таким ребятам, как Петр Федько, Александр Коноплев, Виктор Маклаков и другие. Это энергичные, трудолюбивые ребята. Каждый из них добросовестно работает, учится или в школе, или в техникуме. Но почему-то считают, что не стоит вмешиваться в жизнь товарищей.
Мы подошли к комнате 347-й. Постучались.
— Заходи, — раздался за дверью голос.   Крепкий, круглощекий парень стоял у окна. Глаза скучающие.
— Станислав Енько, работаю в обжимном цехе. Отдыхаю.
Продолжаем разговор. Оказывается, здесь живут девятнадцати-двадцатилетние ребята: он, Станислав, Николай Попов, Виктор Полковников, Борис Валеев. Учатся ли где нибудь? Нет. Каким видом спорта увлекаются? Да нет, вроде бы никаким... А в комнате беспорядок: койки не заправлены, на столе корки хлеба, пол усеян бумажками. Скучно, до обидного скучно живете, ребята!»

"Художник нам изобразил..." - 248

"В буднях великих строек, в весёлом грохоте, в огнях и звонах…"

"…Здравствуй, страна героев,
Страна мечтателей, страна ученых!"

65 лет назад поражал воображение расцвет советской науки:

«Гордо звучит имя советского ученого. Ни в одной стране мира не созданы такие условия для расцвета науки, искусства, литературы и техники, как в нашей. Советское правительство, большевистская партия, лично товарищ Сталин проявляют величайшую заботу о развитиии передовой советской науки, оказывают повседневную помощь и поддержку ее деятелям. Словно в сказке, возникают на просторах Родины чудесные здания научно-исследовательских институтов, клиник, лабораторий, оборудованных по последнему слову современной техники и науки.
Вот почему советские ученые, воспитанные на идеях великих вождей Ленина и Сталина, тесно связанные с народом, проникнуьые чувством национальной гордости, видят свое призвание, свою благородную цель в борьбе за новое процветание любимой Родины, ее науки. Наши академики, профессоры, конструкторы и изобретатели отдают свой талант, свою кипучую энергию и силы отечеству, его грядущему будущему – коммунизму.
Но, как говорится, в семье не без урода. Находятся еще такие люди, правда, их у нас единицы, которые забывают о высокой чести советского гражданина, раболепски преклоняются перед растленной, насквозь прогнившей культурой буржуазного Запада. Ради жалкой личной славы, мелочного, дешевого авторитета они готовы иногда принизить роль передовой советской науки, ее несомненный приоритет. Зараженные гнилыми идейками буржуазного космополитизма, они ратуют за «союз с мировой наукой», которая якобы, по их мнению, не знает границ, должна быть «достоянием» всего мира, даже если речь идет о капиталистической, агрессивной стране.
Борьбе двух различных идей посвящен фильм «Суд чести». В нем правдиво, с великой художественной силой и убедительностью показывается то, как ревностно и смело борются советские ученые-медики против низкопоклонства перед заграницей, перед ее пошлой т разлагающейся культурой и наукой. Достоинство фильма состоит в том, что он ярко повествует об идейном росте советских людей, их горячей любви к Родине и ненависти к ее врагам.
Сюжет сценария прост и понятен. Два советских ученых Добротворский и Лосев открыли новый обезболивающий препарат. Это выдающееся открытие имеет огромное научное и практическое значение. Оно прославляет советскую науку, поднимает ее авторитет. Но профессор Лосев не считается с этим. Он едет в Америку и угодливо соглашается продать рукопись с подробным описанием нового препарата в лапы американских дельцов. Вскоре окрытие публикуется в заграничных журналах. Лосев пытается скрыть это от советских ученых. Однако ему не удается. Академик Верейский, страстный патриот своей науки, раскрывает американский журнал и, негодую, читает в нем статью об открытии своего друга профессора Добротворского. Откуда американцы могли достать эти сведения, кто им их предоставил, - думает академик Верейский. И тут он вспоминает, что профессор Лосев, принимавший участие в открытии препарата, был в Америке. Наверняка это дело его рук, это он продал американцам секреты советской науки.
Предположения академика Верейского становятся более ясными, когда на митинг по случаю торжественного открытия института, предназначенного для научной работы профессора Добротворского, в зал вносят букет цветов и поздравление от американского посольства. Теперь он окончательно убеждается, что сведения об открытии нового препарата были проданы хитрым и расчетливым прохвостом от науки профессором Лосевым...
Проходит некоторое время. В роскошном зале собираются члены Президиума Академии медицинских наук. Перед ними с отчетом о своей поездке в Америку выступает профессор Лосев. Захлебываясь от восторга, холуйски преклоняясь перед американскими бизнесменами, он с упоением рассказвает о банкетах, данных в чест его приезда. Но Лосев, лишенный чувства достоинства советского человека, не хочет признать свое преступление перед Родиной, которое он совершил, продав советское открытие поджигателям новой войны. Страшный гнев и возмущение вызывают его приторные слова в душе академика Верейского. В присутствии всех участников заседания Президиума Академии наук Верейский задает Лосеву вопрос: брал ли он в Америку рукопись с описанием препарата. Лосев медлит с ответом, не находит, что ему сказать. Ощущая десятки презрительных взглядов на себе, он прикидывается оскорбленным и униженным, демонстративно покидает заседание. За него ярко вступается профессор Добротворский, который не догадывается , что Лосев тайно снял копию рукописи открытия и продал ее американцам. Он уверяет ученых, что рукопись хранится в сейфе, и Лосев не мог ею воспользоваться. Талантливый ученый и внутренне честный человек, профессор Добротворский не свободен, однако, от многих ошибочных взглядов на науку. Ему почему-то кажется, что опубликование в Америке сведений о новом препарате придает этому открытию широкое мировое значение. В оправдание своих вредных убеждений он приводит антипатриотический тезис космополитов: «Наука не знает географических границ».
Академик Верейский с этим утверждением не согласен. Он горячо восстает против подобных рассуждений, неизбежно прикрывающих потерю авторитета, чести и достоинства русских ученых, их великих открытий. Он всей душой и сердцем ненавидит раболепие перед заграницей, считая, что открытие Добротворского должно было впервые появиться в советской печати. Еще больший гнев вызывает в нем факт посещения группой американских шпионов, выдающих себя за ученых, института, где хранятся тайны технологи препарата. Лишь его дочь Ольга Верейская, разгадав шпионский замысел американцев, разбивает важную деталь аппаратуры и тем самым сохраняет секрет в тайне...
Главное достоинство фильма «Суд чести» - его огромное идейно-воспитательное значение. Картина правдиво, образно и ярко показывает советский патриотизм, национальную гордость русских ученых, учит советских людей революционной бдительности и непримиримой борьбе против низкопоклонства перед буржуазной культурой и безродными, ненавистными нашему народу, космополитами.
Когда фильм кончается и зрители покидают зал кинотеатра, они уносят с собой чувство большой благодарности автору сценария А. Штейну, режиссеру-постановщику А. Роом, артистам, создавшим яркие образы...»
("Советский Сахалин", 1949, № 64 (18, март), с. 4).

"Хочешь, будешь за судью..."

"... Баю-баюшки-баю!"

 

55 лет назад советский суд ещё иногда применял законы формально, без души:

"Михаил Гринишин теперь не иеговист.
Трудное детство было у Михаила Гринишина, укарского моториста бензопилы «Дружба». По-своему воспитали его мать с отцом. Одурманенные иеговистской верой, они и детей своих стремились сделать «божьими» рабами. Когда маленький Миша учился в школе, дома он только и слышал строгие предупреждения родителей:
-Не учи стихи.
-Не читай книжки...
-Я тебе покажу физкультуру! Богом не велено это делать...
-Что? Красный галстук наденешь?... Не смей!
Миша учился все хуже и хуже.
«Божьи» заповеди притупляли детский ум, глушили любознательность. Маленький Миша бросил школу, не окончив и четырех классов.
Шли годы. Как и старший брат Иван, Михаил стал поклоняться Иегове. Усерлно молился ему, зубрил псалмы. А когда вырос, женился на Марии Горбатых, также слепо поклонявшейся Иегове.
А кругом бурлила жизнь, полная героических будней советских людей – хозяев своей жизни, судьбы. Сверстники Михаила находили свое счастье в труде, а разумном отдыхе, тянулись к знаниям, к культуре.
Однажды мать Михаила, молясь, тревожно запричитала:
-Дьявол смутил раба божьего, увел на службу к черту. Помоги нам, святой отец!..
Это порвал связь с иеговистами работник Укарского свиносовхоза Михаил Лещинский. Потом отшел от секты в Алзамайском лестранхозе Михаил Ревега.
Серьезно задумывался об этом Гринишин. Ко всем религиозным обрядам стал относиться критически. Почему он должен читать только измызганные книжонки с изображением распятия? Михаил сначала понемногу, а потом запоем начал читать художественную литературу, посещать лекции, кинокартины. Его сознание постепенно пряснялось. Из антирелигиозной литературы он узнавал о реакционной сущности иеговизма, о том, что эта секта рьяно поддерживается американскими империалистами, что они используют ее для подрывной деятельности против могучего лагеря социализма.
В доме у Гринишиных начались скандалы. Михаил разоблачал родителей в лицемерии, решительно отвергал «божьи» проповеди. Мать с отцом молитвами и заклинаниями гнали его из дома.
Михаил отделился от родителей, недолго после этого пришлось ему жить и с женой. Муж пытался вразумить ее, отвлечь от секты. В ответ она неистово кричала:
-Сгинь, дьявол проклятый!..
Мария с детьми ушла от мужа к отцу с матерью.
Вскоре в семье иеговистов Гринишиных произошло новое событие – младший брат Михаила – Петя тоже «взбунтовал». Он сбежал из дома и его поймали где-то под Омском. Доставившая Петю домой воспитательница упрекнула родителей:
-Плохо воспитываете своих детей.
Отец едва внятно промямлил:
-Да мы ничего ему не говорим.
-Врете, - уличил его Михаил.- Вы не даете ему учиться, сжигаете книги, заставляете зубрить молитвы... Да Петька задыхается тут в вашем раю.
И вот Михаил Гринишин пришел в редакцию районной газеты «Путь Ильича».
-Я письмо написал вам, - скромно положил он на стол исписанные листки бумаги. –Хочу рассказать всем, какой вред от иеговизма. На себе все испытал.
Михил Гринишин теперь не иеговист. Только для него одно осталось неразрешенным:
-Мы судились с бывшей женой, и народный суд оставил за ней детей. Но вы представляете, что жена и мои родители-иеговисты искалечат им жизнь! Если б вы помогли мне вырвать детей из этого опасного гнезда...
Нам кажется, что суд не должен формально применять законы, он должен с большой осторожностью подходить к решению таких дел, когда речь идет о судьбе детей, будущих строителей коммунизма.
Д. Милюков. г. Нижнеудинск.
("Восточно-Сибирская правда", 1959, № 62 (14, март), с. 4).

 

“Знаем — будут бессонные ночи..."

 ”…Будут новых высот рубежи.
Будет гордое слово — «рабочий»
В наших смелых дерзаниях жить”.

60 лет назад не спалось впечатлительной советской молодёжи:
«Задолго до рассвета то в одной, то в другой комнатах интерната молодых металлургов зажигались огни. Просыпались молодые избиратели, посматривали на часы, одевались в нарядные одежды. Ждали.
Многим из них это утро будет памятным на всю жизнь—они впервые  принимали участие в выборах верховного органа власти. Наступили заветные минуты, стрелки часов выравнялись в одну линию. Торжественно звучит Гимн Советского Союза, исполняемый оркестром молодых металлургов. Председатель избирательной комиссии А. Лунин поздравляет молодых избирателей с днем выборов в Верховный Совет СССР, приглашает приступить к голосованию.
Первым подходит к столу избирательной комиссии крановщик кузнечно-прессового цеха комсомолец Николай Костюченко.
— За нашу великую Родину, за партию, за коммунизм,—произнес он, опуская избирательные бюллетени в урну...
Нескончаем поток молодых избирателей. По мягкому ковру к обитой бархатом, расположенной под сенью красных знамен, избирательной урне они несут бюллетени с именами кандидатов народа. За этот короткий путь припоминают все,  что наполняет их жизнь—свою работу, учебу, отдых. Выполняя свои права на образование, многие из них трудятся и приобретают знания. В школе рабочей молодежи учатся токари куста проката Валентина Ермолина и Римма Празднова, электромонтер электросети Геннадий Ахметов. На последнем курсе техникума учатся рабочие проволочно-штрапсового цеха Михаил Лолинов и Алексей Кашарин.
Все они и десятки, сотни им подобных в это радостное утро побывали на избирательном участке № 67, с благодарностью партии и правительству проголосовали за достойных сынов советского народа, за светлое будущее нашей прекрасной Родины».

"Актер озвучивает роль, где все решает слово…"

"… Испуг, раскаянье и боль
В нем возникают снова".

50 лет назад в СССР излишний творческий поиск был чреват разбирательством в отделении милиции:

«- Стойте, гражданин! Документы, стало быть, предъявите,- лицо у встречного парнишки было строгое, неподкупное, маленькие голубые глаза впились цепко и настороженно.
-В чем дело, позвольте?- удивился пожилой человек, таким неожиданным способом выведенный из глубокой задумчивости.
-Нет, это вы позвольте,- не унимался парень, не отпуская его рукава,- я уже три дня за вами слежу. И чего это все ходите по улицам, чего высматриваете? Короче, пошли в милицию, там разберутся!
-Ну что ж, пошли! – улыбнулся острым прищуром задержанный и бодро зашагал.
В милиции дело закончилось неожиданным весельем:
-Ловко шпиона поймал,- подтрунивали над незадачливым пинкертоном работники отделения.
-Ты же Петра Ивановича Лаврова – артиста Иркутского ТЮЗа к нам привел!
-Да уж чего там, - парень виновато потупил глаза.- Больно любопытный гражданин.
Смеялись и в парткоме производственного управления, где мы встретились с Петром Ивановичем в ту командировку.
-Опять я наказан за свое любопытство,- сокрушался он.
("Восточно-Сибирская правда", 1964, № 63 (14, март), с. 4)

"Здесь трудовыми делами каждый экзамен сдает…"

"Кто-то свой главный рабочий экзамен,
Кто-то свой первый зачет!"
Прошло чуть меньше семидесяти шести месяцев с того дня, как начали мы покупать и продавать ценные бумаги на рынках США, имея на своём счету $5000. Стоимость нашего портфеля на 1 марта 2014 года составляет $22893:

 Остаток наличных на конец февраля 2014 года составляет те же $2285.
Итак, наш счёт на конец февраля 2014 года мы можем оценить в $25178, что означает увеличение счёта за февраль на $1795, или на 8%. С начала 2014 года счет увеличился на 4%. С 8 ноября 2007 года по 28 февраля 2014 года счёт увеличился на $20178, или на 404%.

"Грущу я в сумерки и в новолуние…"

"...В Китае жуткая
Маоцзедуния…"

45 лет назад советско-китайская граница перестала соединять два братских народа:

"Пятый цех Иркутского ордена Трудового Красного Знамени завода тяжелого машиностроения имени Куйбышева. Суровы, сосредоточены лица машиностроителей. Митинг протеста против бандитских действий пекинских властей открывает председатель заводского комитета профсоюзов Г. М. Дудченко.
Слово предоставляется секретарю парткома Г. Н. Садовскому. Он говорит о том, что наглая провокация пекинских руководителей вызвала гнев и возмущение советских людей. В ответ на происки маоистов рабочие нашего завода дают слово приумножать трудовые усилия, крепить обороноспособность Родины.
На трибуне прокатчик Г. Ф. Орел.
-С болью мы узнаем, - говорит он,- что советско-китайская граница, в течение многих лет не разъединявшая, а соединявшая два братских народа, стала ареной провокаций маоистской группы. От имени моих товарищей по работе призываю повысить бдительность.

Машинист заводской ТЭЦ В. А. Башкирцев сказал:

-Мы гневно осуждаем вооруженное вторжение маодзедуновских лазутчиков в пределы священной советской земли. Эта провокация вызвала в наших сердцах чувство глубокого возмущения.
-Мы никому не позволим нарушать наши границы,- заявил в своем выступлении расточник пятого цеха, делегат XXIII съезда КПСС И. К. Заика. Мы и впредь будем стремиться укреплять интернациональную, ленинскую дружбу с народами Китая. А пекинских руководителей предупреждаем: «Не играйте с огнем, обожжетесь!».
На митинге также выступили сталевар Л. В. Ковальчку и начальник второго отдела заводоуправления М. А. Шадрин. Они призвали машиностроителей еще теснее сплотиться вокруг Коммунистической партии и ее ленинского Центрального Комитета, новыми трудовыми успехами крепить могущество Родины.
Об этом говорилось и в резолюции, единодушно принятой на митинге".
("Восточно-Сибирская правда", 1969, № 60 (11, март), с.1)