"В высь изверженные дымы застилали свет зари..."

"...Был театр окутан мглою. 

Ждали новой пантомимы,
Над вечернею толпою
Зажигались фонари".

70 лет назад только 193 дня оставалось до того момента, когда партия даст советскому театроведу Ефиму Григорьевичу Холодову по шапке за космополитизм:

"К итогам театрального сезона

Еф. Холодов

Почему молчит профессор Лосев

1.

В "Великой силе" (См. статью "Милягин и другие", "Литературная газета", № 56) вскользь упоминается о том, что профессор Милягин недостойно вел себя за границей. Нам, знающим уже Трофима Игнатьевича, легко в это поверить, но в чем именно сказалось его недостойное поведение, мы из спектакля так и не узнаем.

Правда, представить себе, как вел в заграничной командировке профессор Милягин, весьма нетрудно: примерно так же, надо полагать, как профессор Лосев.

Впрочем, если вы не успели посмотреть пьесу Александра Штейна "Закон чести", премьера которой состоялась в самом конце истекшего театрального сезона в Московском театре драмы, - вы еще не знакомы с Сергеем Федоровичем Лосевым.

Советуем познакомиться, любопытнейший экземпляр из породы милягиных.

Внешне никакого сходства. Суховатый, замкнутый, подчеркнуто холодный Лосев, каким играет его Григорий Кириллов, совсем не похож на вечно улыбающегося, такого общительного и разговорчивого григорьевского Милягина. Трофим Игнатьевич сравнивает себя с колобком, - Сергей Федорович вот уж никак не похож на колобок. Милягин весь состоит из округлостей, Лосев – из острых и прямых углов. Милягин шутлив, Лосев ироничен. Оба они неискренни, оба актерствуют, но если Милягин разыгрывает этакого развязного янки, то Лосев смахивает на "респектабельного" англичанина.

Впервые мы видим Лосева в хале заседаний Академии медицинских наук.Он только что вернулся из заграничной командировки и отчитывается в поездке.

Стараясь ничем не выдать своего торжества, он спокойно, даже чуть-чуть иронически рассказывает о том, что известие об обезболивающем препарате Добровольского-Лосева произвело за океаном настоящий фурор. Ему и Алексею Алексеевичу Добротворскому присвоено "гонорис кауза" звание доктора в двух университетах.

Обо всем этом Лосев повествует сдержанно, с чувством собственного достоинства, без милягинского умиления. Но почему-то в самой этой сдержанности чувствуется что-то деланное, напряженное. Может быть, боязнь сказать лишнее?

- Даже печать Херста и Паттерсона-Маккормика, обычно клевещущая на все, что делается в Советском Союзе, - соизволила почтить нашу работу своим благосклонным вниманием…

Не правда ли, это "соизволила почтить" звучит вполне саркастически? Не правда ли, профессор Лосев дал вам почувствовать, что вовсе не склонен переоценивать значение признания его заслуг реакционной американской печатью?

Сергей Федорович доволен: ему удалось, кажется, найти верный тон. Но внезапно его прерывает академик Верейский:

- И это настолько умилило вас, что вы решили уступить первенство советской науки американским фирмам? Как Исав Иакову – за чечевичную похлебку?

Общее движение. Шум. Голоса: "Что, что такое!", "Что он сказал?", "Почему?" Все возбуждены, - все, кроме Лосева. Кириллов точно играет авторскую ремарку: "Лосев невозмутимо ждет, пока кончится шум".

Да, Лосев – это вам не Милягин. Тот бы возмущался или притворится бы возмущенным, объяснялся бы, оправдывался, уверял, что "никто не умиляется". Лосев не таков – он невозмутим.

Не соблаговолит ли академик Верейский объяснить, что означает его реплика? Да, соблаговолит. В руках у Верейского американский журнал.

- Так вот, в этом журнале сообщается. Что вы, профессор Лосев, изъявили намерение отдать рукопись с подробным описанием изготовления вашего препарата медицинскому издательству в Нью-Йорке… Насколько известно мне, книгу вашу вы еще в Москве не опубликовали, да и рано, насколько мне известно, ее опубликовывать. Я спрашиваю – достойно ли это советского ученого?

Лосев молчит. Верейский требует ответа.

- Почему молчит профессор Лосев? Вручил он американцам рукопись книги или нет? Почему он молчит?

Лосев молчит. Напрасно Верейский в гневе стучит кулаком по столу: "Говорите честно – да или нет?"

Честно? Но ведь это значит сказать… "да". Это значит примерно сказать так:

- Да, я, профессор Лосев, выучившийся на деньги советского государства, всем обязанный советской власти, передал описание важнейшего открытия американской фирме. Я сделал это вполне сознательно – перед отъездом в Америку я тайно снял копию с рукописи, хранящейся в сейфе профессора Добротворского. Да, наш труд не опубликован еще в Москве. Ну и что же?

Какое мне, Лосеву, дело до приоритета советской науки? Подумал ли я о том, что наше открытие может быть использовано американскими империалистами во вред моему отечеству? Нет. Я просто не думал о своем отечестве. Мне нужна слава.

Если вас шокирует подобная откровенность, я могу предложить более благовидное толкование моего поступка. Наука, видите ли, принадлежит всему миру, и, в конце концов, безразлично, где и на каком языке будет впервые произнесено это новое слово науки, - важно, чтобы это новое слово было сказано. Я и сам знаю, что это не так, но если находятся люди, подобные моему коллеге Алексею Алексеевичу Добротворскому, которые верят в эту иезуитскую фразу, почему бы мне и не прикрыться плащом космополитизма?

Вот что должен был сказать профессор Лосев, но с видом оскорбленного достоинства он демонстративно покидает зал.

2.

Теперь мы уже знаем, что горделивая замкнутость и суховатость для него такая же маска, как для Милягина общительность и благодушие. Лосев предпочитает казаться загадочным, чем оказаться разгаданным. Самоуверенность Лосева, как и самодовольство Милягина, -блеф. Лосев, как и Милягин, не может чувствовать себя уверенным в обществе, этические нормы которого им нарушаются.

Лосев говорит Добротворскому: "Вы всегда думаете о людях лучше, чем они того заслуживают". Сам он видит в людях одних лосевых – завистников, честолюбцев и интриганов. Он не верит в их бескорыстие, ибо не знает, что такое бескорыстное служение народу. Беспринципный, он не может и не хочет признать принципиальности побуждений своих противников.

Противников? Да, если Милягин, как мы видели, не мог позволить себе роскошь иметь врагов, то Лосеву кажется, что он достаточно силен для того, чтобы принять бой за свое собственное благополучие.

На что же он рассчитывает? Быть может, на свои научные заслуги? Нет, на этот счет профессор Лосев вряд ли заблуждается. Кто-кто, а он знает, что доля его участия в открытии препарата не велика.

Послушаем, что говорят о нем:

- Бывший ученый.

- Он теперь не делает науку, а представительствует ее.

И даже Добротворский, желая подчеркнуть заслуги своего коллеги, говорит:

- Он высвободил меня для науки.

Да, Лосев давно уже перестал сеять,- он только жнет. Жнет – и только для себя; собирает плоды – и только в собственные руки.

Так на что же, в конце-концов, рассчитывает профессор Лосев?

В минуту откровенности он признается Добротворскому:

- Я предвидел, я все предвидел! Еще до отъезда в Америку… Я знал, завистники, - а у нас их много, - будут, как огня, бояться нашей мировой славы… она выбъет у них почву из-под ног. Я непрестанно думал об этом, и я… я принял меры самозащиты…

Мы уже знаем, в чем выразилась эта "самозащита", - передача еще не опубликованной рукописи американской фирме, рекламная шумиха за океаном, звание, присужденное "гонорис кауза" в двух университетах…

В этом, если хотите, есть своя логика. В нашей социалистической стране нет такой силы, на которую мог бы опереться эгоист и карьерист. Он ищет эту силу за рубежом, в стане наших врагов.

Лосев изобличен. Суд чести сорвал с него маску и показал его истинное лицо.

- Сейчас начнется закрытая конференция, - говорит в самом конце пьесы профессор Добротворский, преграждая Лосеву вход в лабораторию, где они еще недавно вдвоем работали. – Посторонним вход воспрещен.

Лосев:

- Я не посторонний.

Добротворский:

- Нет, посторонний. Посторонний советской науке человек.

3.

Это очень правильно сказано.Это говорит Добротворский – тот самый профессор Добротворский, который так упорно брал Лосева под свою защиту, который не видел ничего дурного, ничего недостойного в поведении своего коллеги.

Добротворский заблуждался.

Этим, как будто, все сказано. Но, по существу, этим сказано еще очень мало.

Возникает вопрос: почему же он заблуждался?

Скажут: его ввел в заблуждение Лосев.

Верно. Но ведь было что-то в самом профессоре Добротворском, что лишало его иммунитета, как говорят медики, перед бациллой космополитизма. Что же именно?

Аполитичность. Смолоду усвоенный пиетет перед иностранной наукой. Несколько гипертрофированное честолюбие. Ослабление связей с коллективом.

Тут-то и подоспел Лосев.

Добротворский наивно полагает, что он вполне самостоятелен и независим, когда с пафосом восклицает: "Государства имеют границы, наука их не имеет!"

Но ведь это – милягинская фраза. Это – лосевская фраза.Более того: это интерпретация афоризма из американского журнала "Лайф": "Наука не знает географических границ".

Разница заключается в том, что Добротворский искренно верит в это изречение, в то время как Лосев, не говоря уже о продажных писаках из "Лайфа", прекрасно знает, что это – обман чистейшей воды.

Звонкая фраза о "единой и неделимой" мировой науке, якобы нем ведающей географических границ, представляет собою самую циничную ложь.

Такой науки нет и быть не может.

Омерзительные идейки космополитизма не могли бы рассчитывать на влияние в среде нашей интеллигенции, если бы не прикрывались идеями интернационализма. Нам надо решительно срывать эту маску и обнажать перед народом подлинное предательское лицо буржуазного космополитизма. Проникновение идеи космополитизма – это не что иное, как вражеская идеологическая диверсия. Утверждения, что, дескать, неважно, где именно сделано открытие, неважно, где оно будет впервые опубликовано, неважно, за кем останется приоритет, - объективно на руку только вражеским соглядатаям и шпионам.

Честь, достоинство, патриотический долг требуют от наших ученых бдительной охраны приоритета советской науки. "Закон чести" очень наглядно и убедительно показывает, к чему может привести доверие к космополитическим приманкам.

Лосев никогда не посмел бы сказать Добротворскому: "Что нам, дескать, Алексей Алексеевич, заботиться об интересах государства, позаботимся лучше о самих себе!" Нет, он говорит иначе: "Поймите, Алексей Алексеевич, оттого, что мы с вами мировое признание получим, государство наше не проиграет, а выиграет".

Он умалчивает, что это "мировое признание" будет куплено ценой утраты приоритета советской науки. Он умалчивает о том, что это открытие попав в руки торгашеских и империалистических кругов, может быть использовано в ущерб нашему государству.

Все это Добротворский понял позже.

Суд чести открыл ему глаза на многое. Он понял, что такое профессор Лосев. Он понял и прочувствовал, как глубоко и пагубно заблуждался проф. Добротворский.

В пьесе кто-то говорит о Добротворском: "Это не человек, а явление". Театр, кажется, опустил эту реплику, и правильно сделал. В спектакле Добротворский, каким его играет Александр Ханов, не некое отвлеченное явление, а живой, настоящий человек. Точнее: именно поэтому театру и удалось обнаружить явление, что он сумел правдиво и убедительно показать человека.

Обращение к животрепещущим темам современности, смелое раскрытие реальных жизненных противоречий, воинствующая идейность, - вот что решило успех пьесы и спектакля".

("Литературная газета", 1948, № 57 (17, июль), с. 3).

"Загляните сюда, на деляны…"

"…Убедитесь – любой (стар и мал),

Обгоняя и время, и планы,

Лесорубом-стахановцем стал".

70 лет назад глубокую ненависть и презрение к итальянскому правительству выражали советские лесники:

"Голос лесников

Как только стало известно о злодейском покушении на жизнь генерального секретаря коммунистической партии Италии тов. Пальмиро Тольятти, в коллективе Ханты-Мансийского леспромхоза состоялся митинг. С кратким сообщением о событиях в Италии выступил т. Пикурев. После этого взяли слово т. т. Марченко, Гребенщиков, Елтышев, Пановы и другие. Все они выражали глубокую ненависть и презрение к итальянскому правительству и реакционной клике Италии, которые всякими мерами стремятся подавить прогрессивные силы, возглавляемые коммунистической партией. Но фашистским выродкам не удастся приостановить развитие демократического движения в стране. Подлые изверги, посягнувшие на жизнь тов. Тольятти, должны понести заслуженную кару.

Коллектив леспромхоза в своем решении заявляет:

"В ответ на злодейское покушение на жизнь неутомимого борца за свободу рабочего класса и всех трудящихся Италии Пальмиро Тольятти мы, рабочие, инженерно-технические работники и служащие леспромхоза, еще сильнее сплотимся вокруг большевистской партии и вождя народов товарища Сталина.

Приложим все силы к тому, чтобы годовой план лесозаготовок выполнить к 31-й годовщине Великого Октября и хорошо подготовимся к зимнему сезону лесозаготовок.

В. Кичигаев".
("Сталинская трибуна", Ханты-Мансийск, 1948, № 145 (18, июль), с. 1).

"В колхозе ударница ты – и всегда в шеренге передовой…"

"…Другим тебя ставят в пример: ты ведешь

Колхозников за собой".

70 лет назад не одни лишь добрые вести заставали советских колхозников на полях:

"Все прогрессивное человечество возмущено злодейским покушением извергов человеческого рода на жизнь товарища Пальмиро Тольятти

Преступление против человечества

Село Ивлево, Тульской области, 15 июля (ТАСС). Колхозники сельхозартели "Победа", Богородицкого района, с глубоким негодованием узнали о злодейском покушении на вождя рабочего класса и всех трудящихся Италии товарища Тольятти. Эта весть застала их на полях во время уборки урожая.

Герой Социалистического Труда Анна Михайловна Глашкина заявила:

- Я до глубины души возмущена подлыми действиями извергов человеческого рода. Итальянские реакционеры и их иностранные покровители совершили чудовищное преступление против человечества. Они пытаются с помощью террора задушить растущее демократическое движение. Эта попытка обречена на провал!"

("Сталинская трибуна", Ханты-Мансийск, 1948, № 144 (17, июль), с. 1).

"Облака, облака... Вечереет слегка…"

"…Слышен гул парохода во мгле.

Грусти нет ни о чём,
Волейбольным мячом
Скачет радость по нашей земле".

70 лет назад советские люди попадали на советские пароходы разными путями:

"Как мы попадали на пароход

Мы должны были ехать с пароходом "Москва". В кассе пристани Самарово было объявлено, что билеты будут продаваться 21 июня с 9 часов утра. Часть пассажиров ожидала у кассы уже до объявления, так как пароход пришел еще 20 июня вечером. В 9 часов 21 июня все пассажиры были у кассы. Продали 10-15 билетов, и продажа была прекращена. Пассажиры волновались.

Кстати о кассе вокзала. Расположена она была на территории пристани, залитой водой. Пассажиры вынуждены стоять на плотике по колено в воде; при скоплении нескольких человек площадка тонула, доски расходились и стоять было совершенно невозможно. На наше замечание начальнику пристани т. Пугачеву о том, что кассу следовало бы перенести в сухое место, последовал ответ: "Это благой совет, но за кассу отвечаю я и переводить ее не буду".

На вопросы о причине задержки продажи билетов от начальника вокзала т. Ламбина мы ответа не добились: отвечать на наши вопросы он просто не желал.

Пассажиры, зная, что пароход принимает сотни людей, а билетов продано немного, не теряли надежды и целые сутки, не выходя из воды, стояли у кассы.

Надежды пассажиров оправдались, но в разное время; более ловкие разными путями и способами приобрели билеты в тот же день через Ламбина, который к этому времени был порядочно выпимшим, и от этого подобрел. Канитель с выдачей билетов продолжалась и на завтра, причем люди снова стояли целый день в воде.

К моменту посадки билеты были проданы не все, и пассажиры группой и в одиночку ходили по пятам Ламбина, вымаливая билеты. Отдельным "счастливчикам" это удалось: из диспетчерской они выходили довольные, с бумажкой в руке, направляясь в кассу.

Началась посадка. К этому времени Ламбин был опять уже пьяненьким. Посадка производилась группами по 4-5 человек м перерывами на 10-15 минут. Ворота после пропуска группы закрывались на замок и открывались только по распоряжению Ламбина. В этот же момент он успевал давать записки еще на продажу билетов. Привратница вела себя с пассажирами невыносимо грубо.

Пассажиры с билетами стояли в пароходе под дождем, по колено в воде, ждали, волновались, просили сказать причину задержки посадки, лезли через забор, роняли вещи в воду и т. п. Наконец, причину задержки посадки объяснили тем, что пароход загружен полностью… безбилетниками.

Пассажиры с билетами в конце концов просочились на пароход всякими путями и способами, подмочив и даже растеряв вещи.

Но на пароходе новая неожиданность: Ламбин под веселую руку выдал по 3-5 записок на двухместные каюты, часть же кают осталась незанятой. Разобрались на пароходе только на завтра, но часть пассажиров с билетами в каюты так и осталась на палубе.

Причиной всех безобразий, творящихся на Самаровской пристани, является не наводнение, как объясняют Пугачев и Ламбин, а бездушное отношение к трудящимся со стороны работников пристани.

Приходится удивляться, почему руководители советских и партийных организаций Самаровского района не замечают этих безобразий, доходящих до издевательства над пассажирами?

Группа отпускников.

г. Тобольск".

("Сталинская трибуна", Ханты-Мансийск, 1948, № 143 (16, июль), с. 2).

"Стихла речь, ей отвечали взгляд, объятье, поцелуй... "

"...Видишь, муть молочных струй 

Розы солнца пронизали?"

70 лет назад в СССР полным ходом шла переработка молочной продукции:

"Нечистоплотно вы дело ведете…"

Заведующую Нелюбинским сливочным отделением Тотемского раймаслопрома А. Карелину и ее помощницу В. Воробьеву мы встретили в разгар рабочего дня. Без халатов, одетые небрежно, они занимались переработкой молочной продукции. Тов. Каредина взяла грязный сырой мешок, сложила в него творог, отжатый от сыворотки, и положила под пресс на пол, по которому текут молочно-грязные ручейки.

Ее помощница в это время плескалась у умывальника, прибитого к стене рядом со столиком для отжатия творога. Брызги летели в творог, в открытые бидоны и кадки с молочной продукцией.

В отделение пришла сдавать молоко колхозница сельхозартели "Красная деревня" тов. Белоусова. Она долго осматривалась вокруг, наблюдала за работой девушек, потом подошла к Воробьевой и сказала:

- Нечистоплотно вы дело ведете. Сущая срамота…

- А ты иди-ка, матушка, в свою избу и там приглядывайся: добро ли худо, - отрезала помощница.

- Дома-то у нас порядок, - не унималась Белоусова. – Но по-моему вы должны так дело наладить, чтобы нам наукой служило.

Нет, здесь поучиться нечему. Беспорядки укоренились до того прочно, что их перестали замечать. С прошлого года в отделении не проверялись весы. Они обманывают на 500 граммов, но ими продолжают пользоваться.

От заведующих МТФ и колхозников поступает много жалоб на неправильное определение жирности молока. В артели "Красная деревня" средний процент жира молока определяется в 3,2. В отдельные дни он падает до 2 процентов.

Отчего такое резкое колебание? – возмущаются доярки.

Тов. Карелина уклоняется от ответа. Причина тут кроется, главным образом, в несерьезном отношении к порученному делу. Нам приходилось наблюдать, как тов. Карелина брала пробу молока у колхозницы артели "Путь к коммуне" М.Белоусовой. Сначала она опустила пробирку в ведро с обратой с целью помыть ее. Трубочка оказалась наполовину заполненной обратой. Не выпустив обрату, заведующая сливочным отделением набрала в пробирку молока, и все это вылила в колбочку. Конечно, от такого умышленно фальсифицированного молока нечего ждать высокой жирности…

Бригада газеты "Красный север" В. Маслов, М. Трофимова, Г. Корюкин".

("Красный Север", Вологда, 1948, № 141 (17, июль), с. 3).

"Чуть мерцает призрачная сцена, хоры слабые теней..."

"...Захлестнула шелком Мельпомена 

Окна храмины своей".

70 лет назад ровно 198 дней оставалось до того момента, когда партия даст советскому театроведу Ефиму Григорьевичу Холодову по шапке за космополитизм:

"К итогам театрального сезона

Еф. Холодов

Милягин и другие

В преддверии нового театрального сезона полезно поразмыслить о некоторых поучительных уроках сезона минувшего. Какие пьесы пользовались успехом у зрителя, какими качествами – идейными и художественными – отличались эти пьесы? Чтобы верно работать в будущем, нужно творчески учесть уроки минувшего и настоящего.

Зритель тоже подводит итоги сезона. Он спрашивает себя: что дали мне спектакли этого года? На какие животрепещущие вопросы современности дал ответ театр? Чему научил? В каких спектаклях я узнал жизнь, какие спектакли обогатили мое знание жизни?

Среди запомнившихся спектаклей – не весьма многочисленных, к сожалению, - зритель, несомненно, назовет "Великую силу" и "Закон чести". Успех, выпавший на долю этих спектаклей, - это успех высоко идейного, реалистического, воинствующего искусства. Таков первый урок, который должен извлечь театр. Зритель увидел здесь правдивое и взволнованное отражение той серьезнейшей идейной борьбы, на которую подняла нас партия, - борьбы за советский патриотизм, против пережитков низкопоклонства, против влияний буржуазного космополитизма; борьбы, жизненно важной для судеб нашего социалистического общества.

Когда имя театрального персонажа становится нарицательным, - это вернейший признак настоящего большого успеха. И в том, что имя Малягина стало нарицательным для изображения людей, холопствующих перед буржуазным Западом, мы видим один из наиболее значительных итогов минувшего театрального сезона.

1.

Трофим Игнатьевич еще не появлялся перед вами, но вы уже кое-что знаете о нем. Вы видите уже его дочь Липочку, девицу весьма претенциозную, которая называет себя Олимпией, которая твердо усвоила, что "каждый устраивается, как может", и несколько странным манером прощается со своей подругой: "Гуд бай, крошка!". Вы уже слышали что-то насчет строительства оранжереи в усадьбе Трофима Игнатьевича: "Сам приезжал, командует". Видели вы и жену его, Евдокию Федоровну, женщину простую и душевную, но уж очень непотребно разодетую. Ей и самой как-то неловко: "Ну, как, хороша пава? – смущенно спрашивает она. – А все Трофим. Покажи, как наши женщины одеваться умеют. Вот я, милая, и показываю".

Но вот появляется и сам – Трофим Игнатьевич Милягин.

Уточним: вы сидите в креслах Малого театра на представлении пьесы Бориса Ромашова "Великая сила". Милягина играет Федор Григорьев, артист выдающегося таланта, мало пока знакомый московскому зрителю.

Профессор Милягин очень жизнерадостен, очень деятелен, очень самоуверен. Сразу видно, что это человек преуспевающий, удачливый и непоколебимо убежденный в превосходстве и непреложности выработанных им жизненных правил. То и дело посматривает он на часы: видимо, деловит. Григорьев играет его этаким простягой. Если бы ни солидный возраст и не заграничный с иголочки костюм, о нем даже можно было бы сказать: рубаха-парень. Хотя профессор Милягин – директор научно-исследовательского института, но, смотрите, он ничуть не загордился, он – свой, он – демократ. И слова он говорит наши, правильные, знакомые – о внимании к человеку, о том, что наука должна быть активной, о том, что нам нужны молодые силы…

Таково первое впечатление.

Сначала вы даже готовы снисходительно отнестись к некоторым, так сказать, странностям профессора. Любимое его словечко "о'кей", да мало ли какое словечко может привязаться. Ну, понравился ему, допустим, заграничный портфель. Что ж тут такого? Ну, купил он этот портфель. Пускай носит себе на здоровье.

В иностранном журнале напечатана статейка о возглавляемом профессором Милягиным институте. Несколько строк о нем самом. "Все-таки приятно, когда тебя знают за границей, а?"

Это вопросительное "а?" обращено к вам. Вы ничего плохого не видите в том, что профессора Милягина знают за границей.

Но вас уже начинает раздражать это "о'кей", эти нескончаемые земные поклоны, которые столь усердно бьет Трофим Игнатьевич в сторону Запада. У них – сервис. У них – комфорт. У них – умение жить. Послушайте, с каким почтительным придыханием, с каким умилением произносит григорьевский Милягин каждый раз это самое "у них".

Он, Милягин, человек широких, видите ли, взглядов. Он, учтите, чужд какой-либо "ограниченности". Не говорите при нем о нашей науке. Он тотчас же воскликнет:

- Наша наука!.. Нет никакой нашей науки, вашей науки… Наука принадлежит всему миру.

Согласно авторской ремарке, Милягин произносит эту реплику "пожимая плечами". Григорьевский Милягин говорит эти слова крайне раздраженно и, пожалуй, даже патетично.

Всему миру… Масштаб-то какой! Широта-то какая!

Что же отвечает Милягину профессор Лавров?

- Нет, я с этим никогда не соглашусь. Мне дорого то, что сделано в моей стране, нашими руками…

Признаемся, что Лавров мог бы ответить посильнее. Он мог бы, например, напомнить Милягину слова, сказанные сто лет назад умнейшим русским человеком  о таких вот милягиных: "Космополит есть какое-то ложное, бессмысленное, странное и непонятное явление, какой-то бледный, туманный призрак, существо безнравственное, бездушное, недостойное называться священным именем человека". Он мог бы добавить, что в наше время и в нашей стране космополит есть явление особенно уродливое; что только тогда наука и будет принадлежать всему миру, когда она во всем мире будет принадлежать народу; что за это предстоит бороться и что в этой борьбе первостепенную роль как раз и призвана сыграть именно наша наука.

Но как, однако, могло случиться, что Трофим Игнатьевич Милягин – профессор, директор института – не понимает таких элементарных вещей? Заслуга драматурга и артиста в том и заключается, что они сумели дать средствами искусства убедительный ответ на этот вопрос.

2.

К милягинскому образу жизни и к милягинскому характеру мы еще вернемся, а пока предоставим опять слово профессору Лаврову:

- Мне бывает стыдно, когда я слышу этакое умилительное восхищение перед всем заграничным. Мне просто стыдно.

А Милягин:

- Никто, Павел, не умиляется, а что хорошо, то хорошо.

Милягин, видите ли, хочет быть лишь объективным.

Пресловутое "беспристрастие" милягиных мирно дремлет, когда при них топчут приоритет русской науки, когда клевещут на советскую культуру, когда попирают духовные ценности, созданные нашим народом. Однако, стоит им только услышать критическое замечание в западный адрес, как они уже тут как тут.

От них не дождешься боевого выступления против растленной буржуазной культуры, но зато они немедленно, как по команде, поднимут голос против… против опасности "перегибов" в нашей борьбе с низкопоклонством.

А опасность самого низкопоклонства? Ее существование остается неясным. Не является ли такая позиция способом утопить в разговорах о "перегибах" борьбу с явлениями низкопоклонства и космополитизма!

"Что хорошо, то хорошо…" Но ведь в том-то и дело, что милягины в своем самозабвенном умилении перед иностранщиной уже не в состоянии отличить хорошее ото плохого. Очень часто у них хорошим выглядит весьма посредственное, а то и вовсе дрянное. Рекламировал ведь журнал "Торфяное хозяйство" торфорезную машину иностранной марки "Майнке", и тоже, видимо, думали: что хорошо, то хорошо. А на проверку оказалось, что "Майнке" – давно устаревший иностранный хлам, что торфорезные машины нашей отечественной конструкции неизмеримо лучше.

Жаль, что у Трофима Игнатьевича, столь восхищающегося благами буржуазной цивилизации, столь тоскующего по европейскому комфорту и американскому сервису, жаль, что никто не спросит у него в упор:

- А вы, Милягин, собственно говоря, за коммунизм или за капитализм?

Трофим Игнатьевич, повидимому, возмутится такой оскорбительной для него постановкой вопроса. И, быть может, даже вполне искренно возмутится.

- Безобразие!.. Кто дал право!..

Погодите, Милягин.

Дайте нам разобраться.

Милягин – за коммунизм. Но, признаться, в коммунизме его как-то больше устраивает "каждому по потребностям", чем… "от каждого по способностям".

Милягин – за коммунизм. Он даже хотел бы приблизить к себе коммунистическое завтра: если нельзя еще, чтобы каждому было по потребностям, то нельзя ли, пока суд да дело, чтобы ему, Милягину, отпускалось по потребностям?

О, Милягин верит в победу коммунизма! Настолько сильно верит, что даже полагает вовсе не обязательным для себя утомляться на строительстве нового общества: ведь все равно построят.

Он симулирует самую кипучую деятельность. Вот откуда его демонстративная деловитость, это непрестанное поглядывание на часы. Вот откуда его стремление всегда быть на глазах у начальства. Вот откуда его забота о внешней, показной стороне деятельности института.

Он не хочет включить в план института важнейшую работу профессора Лаврова и в порыве откровенности признается:

- Это не козырь, а нам нужны козыри… Славы иметь не будем, а риск велик.

Рисковать Милягин не любит. И здесь он верен себе: "В Америке еще не умеют это делать, а у нас сидит такой тютя, пыхтит, пыхтит и думает, что он открывает новые горизонты".

Официально же это выглядит так:

- Нам нужна активная наука, а не созерцательные фантазии… Мы не имеем права, дорогой, витать в облаках…

Однажды, пьяненький, он проболтался Лаврову о самом сокровенном:

- Нам надо учится жить. Вот моя душа, знаешь, чего хочет? Покоя, солнечной тишины, уюта… Антр ну, по-приятельски. Другой будет врать: я такой-сякой… А я открыто. Надо было воевать, мы не прятались. Вот – заработали. А теперь мне хочется пожить.

Но стоило только Лаврову возмутиться: "Как ты можешь так рассуждать?" -Милягин сразу же протрезвел и забил отбой: "А кто тебе сказал, что я так рассуждаю? Просто нашло. Микроклимат". Дескать, пошутил.

Это очень существенная черта Милягина: Трофим Игнатьевич понимает, что его образ мыслей и его образ жизни идет вразрез с нормами социалистического общежития.

И сколько бы ни корчил из себя Милягин человека преуспевающего и непоколебимо самоуверенного, мы видим, что он пытается обмануть и нас и самого себя.

Благополучие Милягина построено на песке.

Для преуспевания Трофима Игнатьевича необходимо стечение счастливых обстоятельств. Необходимо, чтобы под его началом работал племянник начальника главка Семена Семеновича, чтобы Семену Семеновичу покровительствовал Николай Спиридонович и т. д. Стоит только порваться одному звену этой хрупкой цепочки, - и Трофим Игнатьевич летит вверх тормашками.

Милягин успокаивает не столько свою супругу, сколько самого себя, когда хвастает:

- Без Милягина не обойдутся… Я тоже кое-что смыслю в науке. У Милягина есть свои заслуги. Меня ценят…

Он словно отгоняет от себя призрак неминуемого краха.

Есть еще одно непременное условие милягинского преуспевания: со всеми жить в мире. Он просто не может себе позволить роскошь иметь противников, - и в этом тоже сказывается его неуверенность в прочности своего положения. Когда жена спрашивает его: "Что у вас произошло с Павлом? Поссорились?", он отвечает: "Ну что ты, Дунечка, ты ведь меня знаешь, я терпеть не могу ни с кем ссориться".

Григорьев очень тонко и очень точно передает вот эту внутреннюю неуверенность Трофима Игнатьевича, шумно  маскируемую демонстративной бодростью.

Милягин ежечасно ждет удара.

И вот удар нанесен: Милягин изобличен и снят с поста директора института.

Заключительную фразу Милягина Григорьев произносит превосходно:

- Посмотрим, как без Милягина обойдутся!

Милягин еще хорохорится, но в душе он уже чувствует, что без него прекрасно обойдутся. Лучше будет без Милягина, легче будет без него дышаться.

"Великая сила" – по-настоящему современный м своевременный спектакль. Искусство театра помогает нам распознать проявление буржуазного космополитизма и низкопоклонства перед иностранщиной, вооружает нас в борьбе со всеми и всяческими милягиными".

("Литературная газета", 1948, № 56 (14, июль), с. 3).

"Дадим отпор душителям всех пламенных идей..."

"...Насильникам, грабителям, 

Мучителям людей!"

65 лет назад в СССР жизнь народа с каждым годом становилась все зажиточнее и радостнее:

"Воля партии и народа несокрушима

Сталинабад, 13 июля (ТАСС). Трудящиеся столицы Таджикистана глубоко возмущены преступными антипартийными и антигосударственными действиями гнусного врага Коммунистической партии и советского народа Берия.

Сегодня состоялось многолюдное собрание рабочих, инженерно-технических работников и служащих Сталинабадского механического завода имени Орджоникидзе.

- Одно из самых дорогих и ценных наших завоеваний, - сказал в своем выступлении токарь механосборочного цеха тов. Турсунов, - это несокрушимая дружба братских народов нашей великой многонациональной Родины. Дружба народов обеспечила исторические успехи в развитии национальных республик. Каждый из нас видит на примере Таджикистана, который под руководством Коммунистической партии добился невиданного расцвета хозяйства и культуры, где с каждым годом жизнь народа становится все зажиточнее и радостнее. Злейший враг, агент международного империализма Берия пытался посеять рознь между народами, ослабить наше государство, помешать нашему победоносному продвижению к коммунизму. Эта подлая попытка сорвалась! Никому и никогда не нарушить великую дружбу советских народов.

Гнев и возмущение предательской деятельностью выродка Берия звучали в взволнованных речах мастера механического цеха Суворова, литейщика Мамедраимова и других.

Собрание с огромным воодушевлением приняло резолюцию, в которой единодушно одобряет меры, принятые для ликвидации подлых действий презренного врага народа Берия. Участники собрания заверили Центральный Комитет партии в своей готовности отдать все силы на укрепление мощи любимой Родины.

Собрания рабочих, инженерно-технических работников и служащих состоялись на текстильном комбинате, швейной фабрике, заводе "Трактордеталь" и других предприятиях. Всюду трудящиеся принимают постановления, одобряющие решения Центрального Комитета партии и Советского правительства".

("Восточно-Сибирская правда", 1953, № 153 (15, июль), с. 2).

"Время все-таки вносит поправки..."

"...И тебя еще в тот наркомат 

Из негласной почетной отставки
С уважением вдруг пригласят".

60 лет назад советским театрам была свойственна забота об идейных запросах зрителя:

"Театр

Главное направление

Площади и улицы города сахалинских нефтяников запестрели театральными афишами: "Человек в отставке", "Деревья умирают стоя", "Любовь Ани Березко", "Машенька", "Филумена Мортурано", "Василиса Мелентьева", "Опасная встреча"… В Оху после четырехлетнего перерыва вновь приехал на гастроли Александровский городской драматический театр.

Театр взял верный курс на обновление своего репертуара произведениями современной советской, прогрессивной западной и классической драматургии.

Только за последние пять лет работы он поставил 50 новых пьес, показав трудящимся Сахалина более полутора тысяч спектаклей.

Творчеству театра прежде всего свойственно чувство нового, забота об идейных запросах нашего зрителя. Об этом говорит и постановка пьесы "Человек в отставке" А. Софронова. Идейная направленность драмы выражает стремление театра оружием художественных образов помогать советским людям успешно строить новое общество. В спектакле "Человек в отставке" по свежим следам жизни ярко показана борьба партии за партийность искусства, борьба с ревизионизмом, прикрытым флагом "свободы критики".

Сейчас спектакль, поставленный главным режиссером М. Н. Рербергом и оформленный художником В. С. Ничепоренко, сыгран уже несколько раз. Самое время судить о том, насколько удалась театру его новая работа, открывшая гастроли в Охе.

"Человек в отставке" – чрезвычайно характерное для А. Софронова произведение. Как и в других пьесах, здесь люди раскрываются драматургом в быту, в личных взаимоотношениях, и все это только ярче обнаруживает их подлинную общественную сущность. Его герои находятся в мирной обстановке, живут безмятежно, но… счастье настоящего советского человека – в борьбе. И мы видим эту борьбу даже в этой безмятежной обстановке.

Другая особенность драматургии А. Софронова: его положительный герой не умеет говорить о себе. Он чуточку застенчив и сдержан. Оттого так богаты пьесы подтекстом. Раскрытие этого подтекста и составляет трудную, но почетную задачу театра, потому что речь идет о внутреннем мире человека. Этот богатейший резерв полностью использован театром тонко, глубоко.

Вот два прямо противоположных образа – полковник в отставке Подрезов и брат его жены художник Виктор Медный. И тот, и другой борются за место в строю, в жизни.

Николай Иванович Подрезов – коммунист, Герой Советского Союза. Во время Великой Отечественной войны он храбро сражался с фашистскими захватчиками, а сейчас отдыхает на даче, ухаживает за цветами, выращивает свой сад. Кроме сада у него нет других забот. С ним вместе любимая жена и сын. Кажется, он счастлив. А счастья нет. Артисту Г. И. Гришину надо было это показать зрителю без текста. И мы видим неудовлетворенность героя: в каждом его движении, жесте чувствуешь – тесно ему в узком домашнем кругу, в этом уютном доме. Где-то очень глубоко он не приемлет, отвергает эту спокойную жизнь.

Виктор Медный, в отличие от Подрезова, много говорит, говорит красиво. По тексту – это ярый поборник "свободы творчества". Но артист Н. В. Лизгунов так произносит эти слова, что у зрителя возникает настороженность к поступкам героя. Виктор Медный исключен из партии за демагогическое выступление на собрании актива.

Драматург построил сюжетную основу произведения так, что почти ни одно из действующих лиц не остается в тени. Но режиссер правильно понял основное содержание пьесы и направил более яркий свет на образ "человека в отставке" – полковника Подрезова.

Подрезов – Гришин молчалив и сдержан. Его раздражают аляповатые безделушки, украшающие буфет, футуристические, крикливые, претенциозные картины художника Медного, развешанные по стенам. Но он молчит. Он ни с кем не делится своим настроением. Однако зритель уже угадал, почувствовал сердцем это настроение.

Наступает момент, когда Подрезов, честный, прямой и мужественный, вступает в открытую борьбу против карьериста и приспособленца Медного, сторонника буржуазной "свободы творчества".

Рядом с Подрезовым находится Борис Федорович Рябинин, который несправедливо осужден за то, что попал в фашистский плен во время войны. Подрезов знает его как замечательного человека, попавшего в плен в результате тяжелого ранения. Полковник в отставке, кристально чистый коммунист борется за реабилитацию фронтового товарища.

Большой удачей артиста В. Я. Назарчука следует считать созданный им образ секретаря обкома партии Дмитрия Сергеевича Крымова. Зритель знакомится с Крымовым в его домашней обстановке. Но, в отличие от Подрезова, которому тесно в тиши своей квартиры, секретарь обкома, даже вынужденный из-за болезни лежать в постели, остается в гуще жизни: то ему звонят по телефону, то он вызывает кого-то на беседу, то ему приносят деловые письма, то приезжают к нему по неотложному делу.

Очень хорошо сыграна сцена чтения писем. В ней раскрываются замечательные черты партийного работника ленинского типа. Крымов внимательно и чутко относится к жалобам и просьбам. Оберегая ленинские нормы партийной жизни, он считает, что в любых случаях метод убеждения является основным в работе партии с массами. Он считает ошибкой, что на ревизионистское выступление Медного никто не ответил на собрании ("нельзя бояться, что тебя сочтут зажимщиком критики, если ты принципиально отстаиваешь чистоту партии").

Замечательна сцена беседы Крымова с инженером Коноплевым (артист В. И. Семичев). Она раскрывает основу тех побед, которые одерживает советский человек, попадая в тяжелые условия. Коноплев говорит, что в самые тяжелые дни его спасала вера в силу партии, в правду жизни.

Сложна роль жены Подрезова – Любови Михайловны. Она шесть лет назад была женой Коноплева, а сейчас… Краткое газетное сообщение о его возвращении – об этом зритель узнает по тревожному выражению лица Любы, - напоминание брата и, наконец, появление Коноплева в доме Подрезовых. Артистка О. И. Уколова глубоко и проникновенно доносит до зрителя терзания своей героини. Ей жаль Коноплева, она терзается его одиночеством, но решительно отвергает предложение вернуться к нему. Артистка передает сложное чувство, охватившее Любу. Она считает себя виноватой перед Валентином, мучительно переживает прошлое, но не идет на компромисс с совестью: она любит теперь Подрезова. Несомненно, роль Любы – удача талантливой артистки.

Удачей спектакля можно считать и исполнение ролей Карпа Анисимовича (заслуженный артист Армянской ССР М. П. Спешнев) и Маргариты Борисовны (артистка В. Л. Назарчук). Простотой, теплотой и сердечностью, мягкостью и добротой они украшают жизнь своих ближних.

В целом спектакль "Человек в отставке" поставлен удачно. Основное достоинство его в том, что он богат яркими, запоминающимися характерами. Это искупает отдельные его недостатки: некоторую обедненность образа Медного, ненужную комичность врача, лечащего больного Крымова, бедность оформления.

Творческий коллектив Александровского драматического театра порадовал охинцев яркой, вдумчивой игрой.

М. Николаев".

("Советский Сахалин", 1958, № 165 (13, июль), с. 2).

"Встали, с русскими едины, белорусы, латыши..."

"...Люди вольной Украины, 

И армяне, и грузины,
Молдаване, чуваши -

Все советские народы
Против общего врага,
Все, кому мила свобода
И Россия дорога!"

65 лет назад в СССР гневом и презрением были полны сердца нефтяников Азербайджана:

"Врагам не нарушить великого единства партии и народа

Вчера на нефтепромыслах, заводах и в учреждениях столицы Азербайджана состоялись собрания, на которых были оглашены Информационное сообщение о Пленуме ЦК КПСС и Постановление Президиума Верховного Совета СССР.

В Ленинском районе на собрании рабочих 6-го промысла выступил старый нефтяник Алекпер Гасан. Он сказал:

- Партия разоблачила перед лицом всего народа хищного врага, агента международного империализма Берия. Этот злодей покушался на великие завоевания социализма, на нашу светлую жизнь.

Наши сердца полны гнева и презрения. Мы, нефтяники, приветствуем решения ЦК партии. На происки врагов трудящиеся Азербайджана ответят еще большим сплочением вокруг партии и правительства, будут повышать свою бдительность и неустанным трудом крепить могущество Советской Отчизны.

Собрания состоялись во всех цехах нефтеперерабатывающего завода имени Сталина.  Инженер Казимов сказал:

- Пробравшись на высокий пост, карьерист Берия намеревался поставить себя над Партией и Правительством, действовал в интересах иностранного капитала. Разоблачение предателя Берия еще раз убедительно показывает, что любые антисоветские планы империалистов будут разбиваться о несокрушимую мощь Советского Союза.

Многолюдные собрания состоялись также в Сталинском, Орджоникидзевском, Ворошиловском, Кировском и других районах Баку.

В своих резолюциях собравшиеся единодушно одобряют решительные меры, принятые Партией и Правительством для ликвидации антипартийных и антигосударственных действий изменника Берия".

"Литературная газета", 1953, № 82 (11, июль), с. 1).

"Нас трое братьев. Говорят, как в сказке, мы неодолимы..."

"...Старшой, меньшой и средний брат - 

Втроем идем мы в дом родимый".

75 лет назад на временно оккупированных советских территориях ударно трудились работники приёмных отделений психиатрических больниц:

"Редкое происшествие

Иногда жизнь выдумывает то, что никогда не придумать самому опытному беллетристу.

Это происшествие, вернее целый ряд происшествий, являясь как бы сцеплением одного, действительно имело место в ночь с 1 на 2 июля в Одессе.

В этот вечер три брата, студенты одного из факультетов Одесского Университета, решили пойти в ресторан, где они основательно "нагрузились". Старший из братьев, несмотря на позднее время, поехал кататься на велосипеде к вокзалу, где его арестовали за позднее нахождение на улице и препроводили во 2-й район полиции. Средний брат пошел гулять в сад, где его также за позднее хождение по улице, арестовали и препроводили в 1-й район полиции. Младший брат Леонид Чернопищук направился домой к старшему женатому брату.

В этот же вечер жена старшего брата С. была легко задета на улице проезжавшей автомашиной. Прийдя домой, переодевшись, предчувствуя что-то нехорошее, она вышла на улицу. В это время к ней домой пришел Леонид Чернопищук, лег на подоконник открытого окна и во время сна упал и разбился насмерть.

Уже под утро первой увидела труп Чернопищука мать жены его старшего брата. Увидя эту картину, она сошла с ума и её отправили в психиатрическую больницу. Два брата были немедленно освобождены из 1 и 2 районов полиции. Братья, узнав о случившемся, немедленно дали телеграмму своим родителям, проживающим в Рахнах. Прибывшая мать, узнав об этом, пришла в состояние буйного помешательства, а отец решил повеситься. Когда его вынули из петли, он также потерял рассудок и был тотчас же отправлен в психиатрическую больницу.

Но на этом происшествие не кончилось. Отец жены старшего брата находился под следствием. Узнав о трагедии в этой семье, власти выпустили его на свободу. Когда он узнал обо всем случившемся, то тоже помешался".

("Одесская газета", 1943, № 157 (10, июль), с. 3).