"Русским воинам не было равных, когда шли на своих на двоих..."

"... А теперь мы сильны и подавно
На машинах своих боевых!"

40 лет назад в СССР передовики в полку майора Гаридова уже не  назначались по графику:
"Забайкальцы
Служим Советскому Союзу!
(Окончание).
Колонна боевых машин пылит в гулкой, исхоженной ветрами степи, добивая последние километры многодневного марша. У горизонта виднеются сопки, и хотя до них десятки километров, глаз цепляется за этот неблизкий, но, пожалуй, единственный ориентир. "Направление дальнейшего движения,— шелестит в наушниках голос командира,— высота…"
Слово "высота" здесь в особом обиходе. В поле, в классе, на партийных и комсомольских собраниях, при подведении итогов социалистического соревнования — ориентир — высота. Соревнование — это ведь восхождение, а при восхождении — знают не одни альпинисты — можно обойти уступы и увалы, можно остановиться и осмотреться, но одно стремление должно быть постоянным: набирать высоту!
...Гвардии майор Н. Гаридов командует полком. Для того, чтобы понять гордость офицера, надо подойти к стенду, отражающему боевой путь части, прочитать тисненные золотом фамилии ее предыдущих командиров и среди них — самую первую — Григорий Иванович Котовский. Когда приказ бросает солдат и офицеров в учебный бой, когда боевые машины устремляются в атаку, так и кажется, что в музыке моторов слышен сабельный перезвон, что слава легендарного комбрига, одолев и время, и расстояния, из широкой степи Украины прилетела в необъятную степь Забайкалья.
Вот уже который месяц полк майора Гаридова соревнуется с частью подполковника Колотова.
...Подчеркну: полком командует майор. Не редкий в нынешней армии случай, но и не такой, чтоб говорить о нем мимоходом. Все пятнадцать лет службы должность у Гаридова опережает звание. Сейчас на две ступени.
Организуя соревнование в полку, Гаридов начал с того, что отказался от схемы, которая выхолащивает саму идею состязательности. Как-то так сложилось одно время, что передовики здесь вроде бы назначались по графику. И аргументы для подобного "метода" находились: этот, если у него оставить вымпел,—зазнается, другой, если ему вымпела не дать,—обидится.
—Тут за версту попахивает формализмом, —энергично рубит майор Гаридов.
И слушая его, вспоминаю другой полк, но аналогичный случай. Там в одном из  батальонов командовал ротой молодой, по-хорошему честолюбивый лейтенант. Рота в течение всего периода обучения шла первой по всем показателям. И уже готовился приказ, и солдаты ходили именинниками, да тут кто-то из штаба вспомнил еще одного ротного.
Вспомнил и посочувствовал капитану, который так долго в замыкающих, да еще и в звании "перехаживает". Скользнув взглядом мимо сути (по-тому и в звании не растет, что в замыкающих), офицер штаба внес предложение: не "окрылить" ли капитана, шедшего, кстати, на сей раз вторым, присуждением ему первого места.
Когда я прибыл в тот батальон и спросил о лучших людях, мне, понятно, назвали капитана, официально признанного победителя в социалистическом соревновании. А с теплом, любовью и уважением говорили о роте лейтенанта. Вот так-то...
Конечно, не для аплодисментов делает армейский человек свое ратное дело. Но все же...
Майор Гаридов рассказывает мне, что традиционные в их полку семейные "Огоньки" начинаются вручением цветов победителям соревнования. Майор В. Сорокин, его заместитель по политчасти, дополняет: аплодисменты на "Огоньке" воспринимаются, пожалуй, с большим удовольствием, нежели ценный подарок.
— Не могу скрыть радости,— уточняет свою позицию майор Сорокин, — когда вижу, что моральный стимул для наших людей не заслонен материальным.
С политработником соглашаешься, вспоминая о том, что соревнование воспитывает в человеке лучшие качества. Скажем, гордость за свое подразделение, заинтересованность в его успехе.
Командир взвода старший лейтенант Анатолий Тульский находился в краткосрочном отпуске по семейным и весьма важным делам, когда в батальоне началась сдача зачета на кроссовой дистанции. Ни для кого в подразделении не было секретом: побежит Тульский—значит выше будет результат всего взвода, который потянется за командиром, одаренным спортсменом. И у роты соответственно улучшится показатель, и у батальона, приотставшего от соседей.
"Тульского бы сейчас,— как заклинание, повторял про себя комбат, когда взвод старшего лейтенанта уже выходил на дистанцию,— нам бы Туль..."
— Товарищ майор, старший лейтенант Тульский! Разрешите выйти на старт?
Не аплодисментов ради, а ради пользы прервал свой отпуск, вернулся в часть, вышел на кроссовую дистанцию старший лейтенант Тульский. Просто понимал, что взвод — это его семья. И еще он знал, как отчаянно трудно наверстать упущенное, стоит хоть раз сделать что-то ниже собственного предела.
Одного из этого взвода, не успевшего остыть после кросса, спросили о самом  сильном впечатлении. Солдат ответил, что покорен выдержкой взводного. И еще. С таким, как наш старший лейтенант, сказал он, и в бою не страшно.
Вслушаемся: устами рядового неплохо сформулирована одна из важнейших целей социалистического соревнования в армии — воспитание лучших солдатских и командирских качеств, необходимых в реальном бою.
Ведь в бою, читал я на нарядных стендах в Ленинских комнатах, и над аркой при въезде в огневой городок, и на обшарпанных ветрами щитах полигона — побеждает лишь тот, кто научился побеждать себя. Строки эти, замечу, принадлежат перу их однополчанина. Того самого, что мчался в атаку под Шепетовкой, строил узкоколейку, не сдался болезням, до последнего часа закаляя характер и волю. Как закалялась сталь.
Красный конник Николай Островский сегодня —  в составе экипажа, которым  командует краснодонский парень сержант Аркадий Ефименко. Для того, чтобы добиться почетного права зачислить в свой экипаж писателя-бойца, некогда воевавшего в их полку, Ефименко и его друзья стали лучшими в части по стрельбе и вождению, по политической и физической подготовке. Словом, стали победителями социалистического соревнования, которое в сегодняшней армии имеет и такой смысл: сверить по героям прошлого поступь ударников настоящего.
Но, говоря о наборе высоты, нельзя не сказать и о том, что пока сдерживает подъемную силу воинов. Тут почти не будет фамилий — не хотелось бы уводить проблему на проселки частностей. Проблема, вообще-то, та же, что и у соревнующегося с этой частью полка, которым командует подполковник В. Колотов. О них упоминалось в первой корреспонденции. Это — недостатки в обеспечении гласности соревнования, повторении передового опыта. Только подойдем к ней с несколько другой стороны: повторение опыта соперника.
Спрашиваю командира полка гвардии майора Н. Гаридова, кого из передовых людей в части подполковника В. Колотова он знает и в чем состоит их конкретный опыт. Майор Гаридов уверенно называет фамилию комбата майора Шутова.
— Опыт этого комбата в организации занятий по вождению, — итожит он, — мы внедряем у себя.
Хорошо. Что думают по этому поводу в батальонах? В батальонах о Шутове слышали, о его опыте тоже. Только о внедрении говорят уже в будущем времени: "Применим у себя".
Терпимо. Но как там в ротах? В ротах про Шутова, про опыт его не слыхивали.
И вот что получается. Если собственная новинка (вспомним еще раз соперников) "блуждает" порой где-то между ротой и взводом, то достижение соседа —и того хуже—между батальоном и ротой. Иначе говоря, еще дальше от солдата, человека, переплавляющего конкретный опыт в конкретное дело.
Та же проблема поворачивается и другой гранью. Немногие из офицеров, особенно молодых, назовут лучших людей полка, с которым они соревнуются. Одну, от силы — две фамилии.
Позволю себе улыбнуться, вспомнив совещание в штабе дивизии. Там командир соединения отметил среди лучших одного из комбатов полка В. Колотова — майора Михеева, на что сидевшие рядом со мной офицеры недоуменно пожали плечами: "Как же так, там же у них Шутов в передовых..."
...Есть у личного состава полка, которым командует майор Н. Гаридов, все данные, чтоб дальше идти в соревновании с набором высоты.
Все быть первыми не могут. Быть впереди — могут и должны все.
Подполковник
В. Калинкин".
("Правда", 1982, № 113 (23 апреля), с. 6).

"Где-то роты и взводы шагают в жару и в метель..."

"... Не выходит из моды
Армейского кроя шинель".
 

40 лет назад в СССР горячность выдавала в заместителе командира по политчасти майоре Ломакине вчерашнего комсомольского работника:
"Забайкальцы
Служим Советскому Союзу!
Ночь, вспугнутая артиллерийской пальбой, спешила к рассвету, и было странно предположить, что тишина, в здешних краях сторожкая и недолгая, часа два назад опрометью метнувшаяся из-под колес и гусениц, снова ляжет на эту стылую землю.
Приехавшему корреспонденту тут советуют избавиться от "европейских" климатических мерок и покрепче усвоить одну нехитрую мысль: унты, стеганые брюки и полушубок — лучшее из того, что придумано человеком для проживания на этой земле.
Наши люди, наши современники оттачивают здесь свое боевое мастерство, совершенствуют ратную выучку, участвуют в социалистическом соревновании за достойную встречу 60-летия образования СССР. И, говоря о том, как они соревнуются, как идут от достигнутого к намеченному, хотелось бы подчеркнуть, что всем прочим девизам здесь предпочитают этот: если быть, то первым.
Для начала — несколько цифр. В декабре прошлого года мотострелковый полк, которым командует подполковник В. Колотов, начал соревноваться за достойную встречу 60-летия образования СССР. 30 процентов отделений, экипажей, расчетов н взводов, 38 процентов рот и батарей, 75 процентов батальонов должны стать отличными.
Иногда спрашивают: в чем вообще смысл соревнования солдата и матроса? Есть инструкции и наставления, приказы и распоряжения, есть, наконец, воинский устав — выполняй все, что им предписано,—и будешь лучшим, и будешь первым.
Смысл армейского соревнования — в его четкой и строгой направленности на то, чтобы помочь воину быть на высоте уставных требований. Не подменяя устава, оно наполняет душевным напряжением, комсомольской, партийной страстностью.
Виктор Николаевич Колотов, имея за плечами опыт командира танкового батальона, принял отличный полк, добившийся в нынешнем учебном году почетного права выступить инициатором социалистического соревнования в Ордена Ленина Забайкальском военном округе.
Так это же, скажут, хорошо, принять часть, где служба отлажена, боевая и политическая учеба строго спланированы, успехи стабильны и впечатляющи! Да. конечно. Но что такое хорошее, если его не улучшать? Завтра это будет посредственно, а послезавтра — плохо.
Приняв отличный полк, оказавшись на виду у всего округа, Колотов тем самым лишил себя права быть начинающим. Спрос к Виктору Николаевичу сродни тому, какой предъявляют к запевале, если песню не подхватили.
Пожалуй, он мог (хотя бы в первые дни) присмотреться, прикинуть силы, не замахиваясь пока на большее. Но езда на подножке былой славы и чужой инициативы — не для него. А чтобы старую славу новой умножить, нужно работать засучив рукава.
От подполковника к лейтенанту, от лейтенанта к рядовому передается в полку то, что я бы назвал заинтересованностью в действии, в конечном результате.
...На тактических учениях с боевой стрельбой, только-только выйдя из атаки, группа солдат взяла в кольцо майора-посредника:
- Ну как?
Посредник имеет право на личные симпатии, но не имеет права их выказывать. Чтобы как-то подипломатичнее уйти от диалога, майор кивает в мою сторону, всем своим видом давая понять, кого сейчас интересует обмен мнениями.
Но у меня самого проблемы: авторучка и "шарик" безнадежно прихвачены поздним морозом, и что толку теперь в распахнутом блокноте?
Откуда-то сбоку протягивают палочку-выручалочку - карандаш ("Как же так, не записать, а значит, и не рассказать о нашем подразделении?"). И я записываю.
Рядовой Сергей Бестрецов, комсгрупорг пулеметного взвода.
- Ваша цель? — спрашиваю солдата.
- Быть первым пулеметчиком
— В роте ?
Сергей смущенно молчит. Помощь приходит от соседа:
Первенство в роте для Бестрецова- пройденный этап.
— Значит, в батальоне?
— Тоже вчерашний день.
Переключаюсь на беседу с рядовым Юрием Темниковым. Узнаю: у него аналогичная цель — стать лучшим в полку гранатометчиком.
Рядовой Дмитрий Подгорбонский без лишних слов дал понять, что видит себя первым наводчиком-оператором, а Солбон Бадмащыринов — первым автоматчиком...
Все первыми быть не могут? Если вы приблизительно в таком духе выскажетесь в их кругу — будьте готовы к ответной улыбке. Они хорошо помнят полковое собрание, где кто-то вот так же недоуменно вскинул брови, искрение не понимая, зачем каждому нацеливать себя на первое место, если не каждому суждено даже войти в число призеров. Подполковнику Колотову хватило чувства юмора напомнить собранию о том новичке на стадионе, который у выходящих на старт спрашивал, зачем они бегут, зная, что приз будет вручен одному.
Быть первым, служить на совесть повелевают воину устав, участие в  социалистическом соревновании. Они требуют инициативы. Не случайно, скажем, вчерашний чабан из карачаевского аула младший сержант Азрет Айбазов обязался овладеть всем стрелковым оружием роты.
А если бы сержант не взял определенных обязательств, он не был бы обязан добиваться того, чего добился? Да. Но вот были б у него последователи, такие, как, например, Дмитрий Капаклы или Иван Кара, давшие слово научиться водить и ремонтировать всю колесную технику подразделения? Мастерство, пусть и самое отточенное, но мастерство без признания, без последователей, — это не больше, чем достояние одиночки, а в бой по одному не ходят.
Самостоятельность, стремление обойти соперника были, есть и останутся в числе основных черт, из которых складывается солдатский характер.
Каждый, кто принял в свои руки оружие, принял на себя и почетную обязанность ревностно выполнять воинский долг.
У В. И. Даля среди примеров, толкующих слово "соревнование", первым значится этот: "Соревнованье стрелков довело их до мастерства". Современники Владимира Ивановича пахали землю, ткали полотно, промышляли зверя, были приставлены к доброй тысяче других ремесел, но почему-то именно соревнование стрелков увиделось автору "Словаря живого великорусского языка" прежде всего. Случайно? Может быть. Резонней все же предположить другое, Даль при его зоркости не мог не увидеть: человек с оружием в руках живет и учится для боя, а бой — это по сути соревнование командирской мысли, помноженной на стойкость и сметку солдат, "доведенных до мастерства".
Время вложило в понятие о соревновании воинов наш, сегодняшний смысл. Но главное, изначальное осталось нетронутым — соперничество, замешенное на добром порыве ревностно стремиться за другим, на гордости и честолюбии, "доводить до мастерства" мотострелка, бегущего в атаку, моряка, выходящего навстречу вскипающим штормам, летчика, поднимающего крылатую машину в заоблачную высь...
Хочется рассказать об одном из партийных собраний полка, обсудившего ход выполнения обязательств. В докладе было сказано, что примерно каждое четвертое отделение, экипаж, взвод и расчет действуют на уровне отличной оценки.
— Очень даже неплохо. Возьмем обязательство удержать этот рубеж в следующем году, - подал мысль кто-то из выступающих.
Тогда слова попросил заместитель командира по политчасти майор А. Ломакин и с горячностью, которая выдает в нем вчерашнего комсомольского работника, сказал:
— Если иметь двадцать пять процентов отличных взводов и брать обязательство иметь двадцать пять процентов, так какое же это соревнование и где тут, я не вижу, движение вперед?
Встал секретарь парткома подполковник В. Прокопенко и высказал ту же точку зрения. Вышел к трибуне командир передового батальона майор Н. Шутов и конкретно указал, где, на его взгляд, искать резервы.
— Значит, так, — майор Шутов стал привычно загибать пальцы, перечисляя недочеты. — Механики-водители "гарцуют" на танках с открытым люком, теряя навыки вождения по-боевому. Далее. Мишени у нас то не поднимешь, то не уложишь, а это значит...
— Это значит, — снова вступает в разговор майор Ломакин,— что людям мало интереса вести огонь на авось.
Обстоятельный в тот раз вышел у коммунистов полка разговор, в котором и прозвучали те самые цифры, что стали сегодня ориентирующими.
Разумеется, еще не раз прикидывали они так и эдак, сомневаясь или убеждаясь в реальности наметок. Но главное было сделано — партийцы нашли и продолжают вскрывать резервы повышения мастерства. Уже сегодня появились "плюсы" именно там, где раньше стояли "минусы".
Однако недостатков еще немало, и весьма серьезных.Вспомним младшего  сержанта Азрета Айбазова. О воине умельце писала и газета части, и окружная. Но вот парадокс: слава мастера, облетев Забайкалье, так и не осилила каких-то двух десятков метров в своем городке. Буквально через дорогу, в соседнем подразделении, спрашиваю о Айбазове. В ответ пожимают плечами: не знаем.
В парткоме и комитете комсомола полка мне рассказывали о выпусках  радиогазеты. Тут все — и вопросы технической викторины, и пропаганда опыта передовиков, и даже исполнение их любимых песен. "А каков результат?" — спросил о впечатлении активистов в одной из рот. Вывод не из приятных: песни помнят, передовиков — ни одного. Даже почин своего полка -  инициатора окружного социалистического соревнования не каждый назовет.
У мотострелков есть все, чтоб исправить и эти "минусы", — высокая цель и высокая ответственность, они на виду у всего Забайкалья, на них работает опыт прошлого года и уже нажитый в этом.
Наконец, есть у них и соперник, который действует в одних боевых порядках и тоже не позволит почивать на лаврах уже достигнутого.
Подполковник
В. Калинкин.
(Окончание следует)".
("Правда", 1982, № 112 (22 апреля), с. 6).

"Вы живете по науке, вы идёте в рост…"

"… Вам теперь — и книги в руки,
С вас - особый спрос".

 

75 лет назад представители трудящихся крестьян Эстонской ССР приняли решение хорошо вспахать землю:
"От участников второго с’езда трудящихся крестьян Эстонской ССР
Дорогой товарищ Сталин!
Мы, представители трудового крестьянства Эстонской Советской Социалистической Республики, приехали в Таллин на II с’езд трудящихся крестьян из всех волостей республики, чтобы сообща обсудить, как лучше и быстрее восстановить и развивать сельское хозяйство нашей республики.
II наш с’ езд, товарищ Сталин, посылает Вам от всего трудового крестьянства Эстонии сердечный и пламенный привет. У эстонского крестьянства нет лучшего друга, чем Вы, товарищ Сталин, поэтому мы считаем своим первым долгом поделиться своими думами и планами с Вами. Мы знаем, что наши интересы дороги Вам, что наши заботы Вам близки, что Вы постоянно думаете о нашем благе, о нашем счастье.
Мы помним и сердечно благодарим Вас, товарищ Сталин, за то, что Вы сделали для блага эстонского народа. Когда немцы, захватив Эстонию, отняли у нас землю наших отцов, издевались над нашей культурой, топтали .все, что было нам дорого и свято, мы твердо верили, что Сталин принесет нам освобождение от мук, вернет нам нашу свободу. И все исполнилось так, как мы мечтали. Советская Армия, в рядах которой стойко сражались и сыны эстонского народа, водрузила на башне Вышгорода знамя советской власти, нашей народной власти. Большое спасибо Вам за это, товарищ Сталин!
Мы знаем, что советская земельная реформа проведена у нас по Вашим непосредственным указаниям в соответствии с волей трудового крестьянства Эстонии. Вы как будто прочитали в наших сердцах наши самые сокровенные желания. Ведь наши безземельные и малоземельные крестьяне мечтали о земле всю жизнь; о земле мечтали наши отцы, наши деды и прадеды. Вся многовековая история нашего народа заполнена борьбой за землю. И только советская власть осуществила нашу мечту, только советская власть провела земельную реформу в интересах трудового крестьянства.
С радостью можем сообщить Вам, товарищ Сталин, что мы завершили проведение советской земельной реформы в Эстонии. Около 50 тысяч безземельных и малоземельных крестьян получили от советской власти примерно 500 тысяч гектаров земли.
Кроме того, новоземельцы получили от государства 5.300 жилых построек, 15.250 хозяйственных построек, 4.500 лошадей, около 16 тысяч коров и 11 тысяч голов другого домашнего скота. За последние два года наши крестьяне, в первую  очередь бедняки, получили от государства ссуд в сумме 160 миллионов рублей. Земельная реформа положила начало под’ему благосостояния тружеников деревни, дальнейшему развитию нашего сельского хозяйства. Теперь все зависит прежде всего от нас самих, от нашего труда.
Прежде у трудящегося крестьянина не было никаких перспектив, он жил в вечном страхе, что его хозяйство будет продано с молотка, что все, нажитое с таким трудом, разлетится впрах. Это была вечная борьба с недостатком, с бедствиями.
Мы не смотрели в будущее, потому что от будущего мы не ждали ничего хорошего. Что хорошего было или что хорошего могло выпасть на долго трудящегося крестьянина в буржуазной Эстонии? Блага и привилегии там были только для серых баронов и богатых крестьян. Теперь, в Советской Эстонии, трудовому крестьянству открыт путь к зажиточной и культурной жизни. Постановления февральского Пленума Центрального Комитета Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) и XVI пленума Центрального Комитета Коммунистической партии (большевиков) Эстонии мы воспринимаем как грандиозный план роста могущества Советского государства, как грандиозный план развития нашего сельского хозяйства и под’ема благосостояния советских крестьян.
Эстонские крестьяне внесут свою долю, свой вклад в дело выполнения задачи, поставленной перед нами февральским Пленумом Центрального Комитета ВКП(б) и XVI пленумом Центрального Комитета КП(б) Эстонии. Мы приложим все силы, чтобы восстановить довоенный уровень производства зерна, мяса, молока, масла, а затем и превзойти его. Мы даем Вам слово, товарищ Сталин, что наши поля уже в ближайшем времени дадут больше хлеба, чем давали до войны, что наше животноводство скоро будет давать больше продуктов, чем оно давало до войны.
Крестьяне Эстонской ССР борются за то, чтобы урожай озимых культур в 1947 году увеличился по крайней мере на 16 процентов, урожай яровых— по крайней мере на 10 процентов, а также и за то, чтобы поголовье крупного рогатого скота к концу 1947 года составило 500 тысяч голов, причем обязуемся вырастить на каждые 100 коров не менее 40 телят.
В нашей республике все больше развивается сельскохозяйственная кооперация. В борьбе за хозяйственное и организационное укрепление кооперации, за разностороннее расширение ее производственной деятельности, за помощь бедняцким и середняцким крестьянским хозяйствам мы обеспечим дальнейшее развитие сельского хозяйства нашей республики.
Земля зреет, и скоро мы можем выйти в поле. Через несколько дней в полную силу развернутся весенние полевые работы. На с’езде мы решили, что образцово проведем весенний сев по всей республике, в сжатые сроки, хорошо вспашем  землю, в соответствии с требованиями науки. Мы обещаем Вам, товарищ Сталин, в этом году поднять урожайность полей, — это принесет большую пользу как  всему Советскому государству, так и нам самим. Эстонские крестьяне с честью выполнят свою первую заповедь: досрочно, к 30-й годовщине Великой Октябрьской Социалистической революции, т. е. к 7 ноября, сдадут зерно по обязательным государственным поставкам.
Дорогой товарищ Сталин! Желаем Вам доброго здоровья и долгих лет жизни на радость всем трудящимся. Желаем успеха в работе нашему родному советскому правительству.
Слава нашей большевистской партии! Под ее руководством мы разовьем наше сельское хозяйство, поднимем благосостояние трудящихся и завоюем культурную жизнь!
Да здравствуют наши братья и друзья — народы других советских республик! Мы благодарим их за оказанную нам помощь и поддержку!
Пусть растет и крепнет наш великий Советский Союз!
Да здравствует наш вождь и учитель, верный друг эстонского народа, товарищ Сталин!
Настоящее приветствие единодушно принято вторым с’ездом трудящихся крестьян Эстонской ССР 20 апреля 1947 года".
("Известия", 1947, № 101 (29 апреля), с. 1).

"Я вчера на полигоне бил наверняка..."

"... Что же милая не вспомнит
Лучшего стрелка?"

 50 лет назад некоторые советские подполковники считали, что солдаты могут стать радостными и возбужденными даже после выпитого с аппетитом столовского горячего чаю:
"Будни армии
В дальних гарнизонах
Есть в армии небольшие гарнизоны, которые называются "точками". Иногда до такой "точки", находящейся где-либо в лесной глуши или на островке посреди болота и добраться-то можно только вертолетом Но достигнешь ее и видишь – в этих коллективах царит дух дружбы и войскового товарищества, взаимовыручки, добросердечия.
Зелеными, желтыми и красными огоньками сигнальных лампочек расцвечена панель радиостанции. Десятки тумблеров и кнопок, подрагивающие стрелки приборов. Еще сложнее внутри, где находятся сотни ламп, частая сетка цветных проводов. У новичка от всего этого голова кружится. Было такое в свое время и с младшим сержантом Сергеем Епифановым. Поначалу радиотехника давалась ему с трудом. Вот когда пришлось пожалеть, что, учась в школе, физику и математику не очень-то жаловал. Но в концу концов сдал экзамен на "отлично". Потом  впервые заступил на дежурство...
Однажды на учениях ему доверили командовать расчетом. Быстро развернулись, замаскировались, вошли в связь. Больше всего Епифанов опасался за двигатель походной электростанции — не отказал бы. Но электромеханик Вил Старовойтов говорил:
— За электростанцию не беспокойтесь. Неделю назад движок до последнего  винтика перебран —все в порядке.
Поздно ночью резко усилился ветер. Пропали звезды, а потом с неба брызнули тяжелые капли холодного дождя. Но за тонкой стеной радиостанции уютно и тепло. Мерцают индикаторные лампочки, ворчат радиоумформеры. Хуже сейчас Вилу Старовойтову у электростанции – вряд ли спасет от дождя тонкий брезент. Вот и солдат. С силой открыв дверь, он втискивается в кузов радиостанции:
— Командир, как бы антенну ветер не сбросил...
И будто в подтверждение радиомеханик Василий Анисько докладывает:
— Командир — антенна!
Секунду-другую Сергей Епифанов лихорадочно размышляет, а потом решительно:
— Анисько, перейдите на штыревую антенну. Старовойтов, за мной!
За дверью — кромешная тьма. Крупный дождь. Карманный фонарик почти не пробивает его массы. Вот и антенна. Верхним концом она лежит на ветках сосны.
— Старовойтов, держи мачту. Попробую подтянуть верхние оттяжки...
Через полчаса антенна была надежно укреплена. Радиостанция ни на минуту не выходила из строя. А вот Сергею Епифанову не повезло: пришлось с воспалением легких лечь в госпиталь. Когда врачи разрешили встать с койки, приехал в гости Вил Старовойтов.
—Поздравляю! —обнимая товарища, сказал солдат.
—С чем?
—Да с днем рождения и еще со званием младшего сержанта...
Друзья прошли а буфет, с аппетитом выпили горячего чаю. Оба радостные, возбужденные. Будто два брата встретились после разлуки...
Когда Ивану Кропотову сказали, что служить ему придется на полигоне, он загрустил. Не об этом мечтал, идя в армию. Ну, скажем, разведчиком в мотопехоте, командиром танка, оператором радиолокационной станции, авиамехаником, а тут—полигон. За тридевять земель, в лесной глухомани. Да и что за служба? Пили доски, сбивай мишени, засыпай воронки...
Так, рассуждая сам с собой, Кропотов ошкуривал ствол сосны. Когда работа была сделана, подошли товарища из полигонной команды, установили бревно так, что получилось сооружение, напоминающее пусковую установку зенитной ракеты. Кропотов дополнил это сходство, соорудив из досок стабилизатор и рули управления. Потом сделал еще один макет, на следующий день - еще и еще. Все одинаковые, поблескивающие свежей окраской.
...Начались летно-тактические учения На полигон пришли группы бомбардировщиков. Ухнула от мощных разрывов земля С наблюдательной вышки Кропотов увидел, как вместе с черной землей взлетели на воздух его мишени-ракеты. Старался-старался, а результат — щепки...
Когда уходила с полигона последняя группа самолетов, Кропотова вызвали в штаб.
— Только что звонил старший начальник - сказал командир, - и объявил вам благодарность. Сказал: отличные мишени. С воздуха от настоящих ракет не отличишь…
Сначала Кропотов не по-уставному пробормотал: "Спасибо". Потом, расправив плечи и подтянувшись, ответил четко, с достоинством: "Служу Советскому Союзу!".
Комнатку эту на "точке" зовут канцелярией Здесь тепло и уютно от печки, на которой булькает котелок с картошкой. Положив голову на лапы, возле старшего лейтенанта Игоря Недбайло жмурится лохматый пес — любимец подразделения. Легонько почесывая его за ухом, офицер рассказывает:
— Наша станция РСП — радиолокационной системы посадки самолетов — стала отличной. Коллектив дружный. Подготовили нового оператора. Парень оказался расторопным.
Речь шла о молодом солдате Максиме Ковалевасе. До службы в армии он успел окончить педагогический институт. Кто-то в штабе смекнул: парень грамотный, будет хорошим писарем. И верно, писарь из него оказался на славу: каллиграфический почерк, стилистика и грамматика отменные Но командир заметил в молодом воине еще и быструю реакцию, четкую дикцию. Эта качества и сыграли основную роль в том, что Ковалевас стал осваивать операторскую работу.
Сначала - общее знакомство с локатором, его блок-схемой. Затем изучение отдельных узлов и агрегатов станции. Тренажи по радиообмену. Дежурство рядом с опытными операторами. На аэродроме показали приборы в кабине самолета, летчик рассказал о значении информации, поступающей с РСП.
— В сложных метеорологических условиях РСП - наши глаза и уши,— сказал он.
"Глаза и уши" на первом дежурстве Ковалеваса сработали плохо. Координаты о местонахождении самолета им были переданы поздно. Положение тогда выправил сам авиатор — опытный мастер полетов в сложных условиях. Но Ковалеваса на время от дежурства отстранили. Снова началась тренировки. Вместе с ним за пульт сел старший лейтенант И. Недбайло. Предоставляя солдату свободу действий, он был готов в любой момент взять управление на себя. Офицер учил:
—Говорите внятно, спокойно. Не напрягайте зрение, старайтесь смотреть на экран раскованнее…
От центра экрана метнулся узкий светящийся лучик и высветил сигнал идущего к аэродрому самолета. Радиоприемник голосом молодого летчика запросил курс захода на посадку. Радостно сообщил Максим Ковалевас нужные координаты, затем трижды передавал поправки Потом заходили на посадку другие самолеты, и каждому были даны его точные координаты.
                                                                                     *
...Замечательные парни служат на дальних "точках". Скромные, трудолюбивые.
И курс у них верный —к наивысшей боевой готовности.
Подполковник В. Трушин".
("Правда", 1972, № 111 (20 апреля), с. 6).

"Давно мне наскучило дома.."

"... Обегал я поле и сад.
Мне небо ещё не знакомо -
Какой в нём порядок и лад?"
 

50 лет назад советские люди не сразу врубались в суть соглашений между чужими органами:
"Прага
Сообщение ЧТК
Корр. ТАСС
Как сообщает агентство ЧТК, сегодня утром был силой захвачен чехословацкий гражданский самолет Л-410, который совершал регулярный рейс по маршруту Прага — Марианске-Лазне.
Вооруженный похититель заставил экипаж самолета, на борту которого находилось 9 пассажиров, перелететь границу ЧССР и приземлиться в Нюрнберге.
По соглашению между чехословацкими органами и органами гражданской авиации ФРГ самолет с пассажирами будет возвращен ЧССР".
("Известия", 1972, № 93 (19 апреля, московский вечерний выпуск), с. 3).

"Нет мосточка через речку — через речку ходят вброд..."

"... Не на запад рвись сердечко —
А совсем наоборот!"
 

60 лет назад уже практически полностью зажила побитая в амстердамском аэропорту 9 октября 1961 года рожа Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР в Королевстве Нидерландов П. К. Пономаренко:
"Рай оказался адом
Репортаж с пресс-конференции в Центральном доме журналиста
...
Как Голуб попал в руки американской разведки
Тяжело и горько слушать Голуба,— понимает ли он это? Все, что хотел, получил он в Советской стране. В тяжелые годы войны его учили в школе. Вскоре он окончил Киевский государственный университет, стал химиком. Позднее защитил диссертацию, получил степень кандидата технических наук. Работал в Свердловске научным сотрудником Института биологии Уральского филиала Академии наук СССР.
И вот...
— В октябре 1961 года, находясь с группой советских туристов в Голландии, я отказался вернуться на Родину и попросил политического убежища у голландских властей.  Не прошло и полугода, как  я сам, добровольно явился в советское посольство в Гааге и попросил помочь возвратиться обратно в Советский Союз.
Алексей Голуб объясняет, как же случилось так, что он, выросший в Советском Союзе, сознательно пытался поставить себя вне советского общества. Некоторые успехи на научном поприще вскружили ему голову. Да, он был эгоистичен. Да, он не считался с коллективом.
— Естественно, что меня поэтому не все понимали. А я вместо критической оценки своего поведения считал, что меня не ценят, не хотят создать необходимых условий для работы. Я обобщил некоторые трудности и неудачи , и мне стало казаться, что я не смогу полностью раскрыть своего призвания. Повлияло еще слабое знание мной жизни,  оторванность от действительности, — признает  Голуб.
С такими настроениями он поехал в конце прошлого года в туристскую поездку в  Европу. А дальше произошло вот что. Вечером 7 октября 1961 года Голуб прогуливался по улицам Амстердама с женой, тоже приехавшей с ним по туристской путевке. Неожиданно он заявил ей, что решил домой не возвращаться и, больше того, стал склонять ее остаться в Голландии.
— Ошеломленная жена не только категорически отказалась последовать моему примеру, но, наоборот, энергично отговаривала меня от такого позорного поступка. Несмотря на ее противодействие, я явился в полицию , заявил, что я советский ученый, и попросил убежища и помощи.
Однако вместо научной лаборатории Голуб сразу же попал в руки сначала голландских, а затем американских разведчиков. Они пытались воспользоваться его необдуманным поступком , и, конечно, в целях, весьма далеких от науки. Через несколько дней Голуба вызвали из одиночной полицейской камеры, где он  содержался, на допрос. Допрашивали его двое — Глаубер и Костер, отрекомендовавшиеся чиновниками министерства иностранных дел.
— Характер интересующих их вопросов со всей очевидностью показал, что я имею дело с разведкой. Позднее оба эти "дипломата" не стали меня стесняться и не скрывали своей принадлежности к разведывательным органам. Их интересовала не моя судьба и не моя научная работа, а совсем другое: сведения о научном, промышленном и оборонном потенциале Советского Союза. Я был подвергнут многочисленным перекрестным допросам. От меня стремились получить сведения об оборонных предприятиях Урала, воинских частях, другие данные шпионского характера.
Спустя два месяца Голуба определяют в одну из лабораторий университета в Делфте. Это для отвода глаз. А фактически ... Фактически я по-прежнему находился в руках разведчиков, которые не только не оставляли меня, но стали грубо спекулировать на моих чувствах к жене, вернувшейся в Советский Союз. Костер редактировал мои письма жене, каждый раз разбавляя их различными клеветническими выпадами. Больше того, он принуждал меня писать письма с клеветой на Советский Союз в различные западные международные организации, заставлял выступать с враждебными заявлениями.
Все чаще и чаще я стал задумываться над своей судьбой, над тем , что ждет меня  на Западе. Колебания и чувства глубокого разочарования все усиливались...
До начала марта Алексей Голуб находится в руках голландской разведки, а затем Костер доставляет его на конспиративную квартиру по адресу: Схевенинген, 172, кв. 100. Здесь он представляет Голуба двум чиновникам госдепартамента США, которые назвали себя Саймонсом и Брауном. Первый отрекомендовался специалистом по политике и вооружению, а второй — биохимиком.
— Хочу сразу же заметить, что я весьма быстро убедился в том, что Браун поверхностно разбирается в элементарной биохимии, зато весьма компетентен в вопросах ракетной техники. Короче говоря, я оказался в руках американских  разведчиков, которые вновь подвергли меня детальным допросам .
Американские разведчики разложили перед Голубом крупномасштабную карту районов Урала и потребовали указать местонахождение и назначение оборонных промышленных объектов, подробно описать даже внешний вид отдельных сооружений, корпусов, подъездных путей. На этих допросах американцы интересовались известными Голуб у советскими учеными и научными  работниками. Американцев интересовало буквально все — и научные работы,  в первую очередь неопубликованные, и даже известные ему, Голубу, данные о личной жизни наш их ученых.
— Я обещал подумать и, оставшись один, понял, в какое страшное положение попал. Оставшись на Западе, ценой предательства и унижения, я в лучшем случае получил бы какую-то работу. Но при этом мне неизбежно пришлось изощряться в клевете на Советский Союз. Я познакомился с пасквильными заявлениями некоего Линчевского, который, подобно мне, оказался на Западе. Я убежден в том, что эти пасквили изготовляются под диктовку, ибо точно такими же делами заставляли заниматься и меня. Я отлично сознавал, что за свой поступок заслуживаю серьезного наказания. Взвесив всё, только там, в Голландии, я понял, что дала мне моя страна. Любимую работу, коллектив, близких мне людей — все я оставил в родном краю .
Алексей Голуб больше не хотел оставаться на Западе. Он публично заявил об этом. Генеральный прокурор Амстердама Зайер целых три часа уговаривал Голуба остаться в Голландии и всячески запугивал его.
— Но я слишком хорошо понял всю глубину своего падения и нашел в себе твердость отвергнуть домогательства. Я пришел в советское посольство и заявил, что за содеянное готов в полной мере нести ответственность. Просил только одного: помочь возвратиться на Родину.
                                                                                 *
Пожил в "свободном мире"
 Едва Голуб сел на свое место, поднялся его сосед — Николай Вохмяков. Жил он в шахтерском городе Кизеле, работал электромонтером. Зарабатывал прилично — полтораста рублей. Жил хорошо. Но этого ем у почему-то казалось мало. Любил смотреть иностранные кинофильмы, где показывается "роскошная жизнь".
Как-то встретился с одним туристом из Западной Германии, разговорился и поверил ему, что на Западе можно легко иметь роскошную автомашину, шататься по ресторанам. Все вокруг показалось вдруг Вохмякову будничным, непривлекательным, и он решил поискать счастья в буржуазном мире.
В феврале прошлого года вместе с группой туристов на теплоходе "Эстония" Вохмяков выехал в заграничное путешествие. В Риме он явился в американское посольство и заявил, что хочет жить на Западе. Из Рима на самолете перебежчика доставили во Франкфурт-на-Майне, где он попал в руки к американцам. Они  поместили его в специальной квартире и запретили выходить из нее. Американские разведчики в течение четырех месяцев подвергали Вохмякова ежедневным допросам. Это не были обычные полицейские допросы. Американские разведчики, выступавшие под видом сотрудников госдепартамента
США, обрабатывали Вохмякова в антисоветском духе, снабжали клеветнической литературой. Допрашивали и требовали сообщить:
—Где находятся промышленные предприятия Урала и какую продукцию они выпускают?
—Нет ли на территории Пермской области военных объектов?
—Что известно о местонахождении стартовых площадок и дислокации воинских частей?
Спрашивали они настойчиво и методично, склоняли дать согласие на определение в разведывательную школу.
Поняв, что Вохмяков ничего не знает, американцы утратили интерес к перебежчику. Из виллы во Франкфурте-на-Майне его отправили в лагерь Цирндорф под Нюрнбергом, где поместили в огромный трехэтажный барак, обнесенный металлической сеткой с часовыми у входа. Здесь-то Вохмякову и было предоставлено "политическое убежище": снова начались допросы, снятие отпечатков пальцев...
Поехал Вохмяков искать работу в Кайзерслаутерн, где был зачислен в американскую роту по охране военных складов. Здесь встретил людей, заброшенных второй мировой войной на Запад. Все они уже в полной мере отведали тех "благ", какими богат капиталистический мир. Один мог "похвастать", что наглотался угольной пыли в Бельгии, другой говорил, что немало отдал сил и здоровья во Франции, но теперь ему за сорок и что в таком возрасте он, эмигрант, там не найдет работы. Обреченность многих таких людей толкала на самоубийство, некоторые сходили с ума, третьи были вынуждены соглашаться на предложения американских вербовщиков.
Решил он попробовать счастья в городе Золингене, на металлургическом заводе. Чтобы заработать на жизнь, работал по десяти часов. Плата за тяжелый труд при расчете ловко сокращалась чуть ли не на одну треть всевозможными налогами.
— Я вернулся домой,— с облегчением говорит Вохмяков,— и теперь, обязан предупредить любого легкомысленного и близорукого, чтобы он не упал в пропасть, в которую свалился я. Без малейшего колебания я решил вернуться на Родину, хотя и знал, что за совершенное преступление должен нести  ответственность. Возможности скопить денег на дорогу не было, поэтому из города Нейссе я пешком добрался до Бонна, где явился в советское посольство и попросил разрешения вернуться в Советский Союз. В начале июля прошлого года я прибыл домой.
...
                                                                          *
Лицом к лицу с врагом
После вопроса к Голубу о том, подвергалась ли его жена репрессии по возвращении на Родину, представитель отдела печати МИД СССР, обращаясь к И. Алексеевой, спрашивает:
— Тов. Алексеева, могли бы вы сказать что-нибудь по этому поводу?
— Я могу лишь подтвердить, что меня никто не преследовал и не подвергал репрессиям. Если иностранная пресса сочиняла такие небылицы, то это лишний раз свидетельствует о том, что реакционные круги Голландии были заинтересованы в преднамеренном разжигании антисоветских настроений. Наоборот, и представители власти, и сослуживцы в Свердловске расценили мое поведение в Голландии как патриотическое.
Конечно, мне неприятно было смотреть людям в глаза из-за позорного поступка мужа, оказавшегося орудием в руках недругов Советского Союза.
— В свое время в советской прессе было опубликовано сообщение о том, что голландские власти применяли по отношению к вам незаконные действия, препятствуя вашему возвращению на Родину. Не смогли бы вы сказать, в чем конкретно выражались эти  незаконные действия?
— Может быть, я ошибаюсь, но я себе представляю дело так, что каждое  правительство, разрешающее въезд иностранцам, в том числе и туристам, в свою страну, должно проявлять к ним чувство такта и гостеприимства, если, конечно, эти иностранцы ведут себя прилично и не нарушают законов этой страны.
А что получилось со мной? Я голландских законов не нарушала, ничем себя не скомпрометировала, и вот при таком положении голландские власти начинают всячески ущемлять мои права, создавать для меня невыносимые условия.
Вначале под разными предлогами голландские власти затягивали возвращение мне паспорта, взятого мужем и оказавшегося в руках жандармов, затем меня втолкнули в жандармскую комнату аэропорта, пытаясь изолировать таким путем от остальных туристов. При помощи сотрудников нашего посольства мне удалось вырваться из жандармской комнаты и перейти в комнату представителя  советского Аэрофлота. Но и здесь меня не Оставили в покое. Появились жандармы и другие представители голландских властей, которые, несмотря на мои протесты, в течение нескольких часов не возвращали мне паспорта.
Начальник полиции, бывший эсэсовец, по фамилии, если не ошибаюсь, Фельтман, несколько раз заходил в комнату Аэрофлота и требовал, чтобы я одна явилась в полицию. Я поняла, что меня хотят заманить в полицию, а затем, вопреки моей воле, объявить о моем нежелании возвратиться в Советский Союз. Будучи до крайности возмущена этой провокационной возней, я попросила присутствовавшего в аэропорту советского посла провести летучую пресс-конференцию для журналистов, на которой еще раз заявила, что у меня нет никакого, желания остаться в Голландии и что я прошу дать мне возможность выехать на Родину.
Мое публичное заявление, видимо, произвело впечатление, но не избавило меня от дальнейших попыток голландских властей склонить к измене Родине. На аэродром прибыли более высокопоставленные чиновники, в том числе прокурор тЗайер, который снова подверг меня допросу, явно рассчитывая сыграть на моих чувствах к мужу и принудить к отказу от возвращения в СССР.
Убедившись в том, что прямые полицейские домогательства по отношению ко мне не имеют успеха, Зайер распорядился привести в комнату мужа, видимо, рассчитывая психологически воздействовать на меня.
Я обратила внимание, что мужа привели почему-то на свидание под руки, он был сильно возбужден, бледен и голландцы не давали ему много говорить. Обратно его буквально тащили. Во время свидания муж сказал: "Ты видишь, Ира, в каком я состоянии, у меня даже отняли галстук и сняли шнурки с ботинок, чтобы я не мог повеситься".
Когда я хотела подойти к мужу, полицейский чиновник в грубой форме предложил мне остаться на месте. Это очень возмутило меня. Я сказала  голландцам:
"Вы говорите о свободе, а не разрешаете даже проститься с мужем! "
Накануне пресс-конференции я побывал у Ирины Александровны Алексеевой в доме ее родных. Несколько дней назад она приехала из Свердловска, чтобы встретить мужа. Нет, это совсем не походило на интервью. Хотя Ирина Александровна все еще тяжело переживает случившееся, она довольно спокойно повела свой нелегкий рассказ.
...Все шло хорошо. 9 октября должны были улететь из Голландии. Но то, что случилось седьмого вечером, — прямо страшно вспомнить.
Пошла с мужем на прогулку. Наша гостиница находилась в районе, где много кабаре, всяких кабачков. Я м уж у говорю: поздно, пора возвращаться в гостиницу. Он отвечает: пройдем дальше, до зеленых огней. Потом на безлюдной улице нам попалась женщина. Муж спросил у нее (у нас был план города), как пройти на такую-то площадь.
— Зачем ты хочешь пройти на эту площадь? — говорю я.
— Это центральная площадь города, она интересно подсвечивается, я хочу посмотреть.
Я пошла с ним. Вот мы на этой площади, но она оказалась темной, безлюдной. Народу очень мало. Муж остановился посреди площади и вдруг говорит:
— Ира, я в  гостиницу не вернусь.
— Что это? Нелепая шутка?
— Нет, я не поеду домой.
— А я как?!
— Ты? Я решил за тебя и за себя. Ты останешься со мной здесь.
— Я с тобой ни за что не останусь!
Он стал уговаривать:
— Ты меня любишь, как ты будешь без меня?
Я решила, что он жертва провокации, и говорю ему:
— Кому ты здесь нужен в чужой стране, тебя хотят использовать для провокации, повозятся с тобой и выбросят. Наконец, — говорю, — как же ты меня оставляешь?
— Ира, пойдем со мной в то место, куда я пойду. Побудешь со мною до утра. Там посмотрим— не захочешь со мной остаться, уйдешь.
— Ни одного порога, кроме гостиницы, я с тобой не переступлю.
Я стала взывать к его чувству:
— Ты меня бросаешь одну, беззащитную, на площади. Проводи меня в гостиницу.
Он отказался.
— Тогда отдай мой паспорт.
— Не отдам!
Эта пытка длилась два с половиной часа.
Он перешел площадь. Я издалека за ним наблюдаю. Подошел к темному зданию. Постучался. Я кричу:
— Алеш а, вернись! Вернись!
Ему открыли дверь через цепочку. Разговаривал с ним сторож. Это было около двенадцати часов ночи. Гляжу — возвращается.
— Алеша, идем к своим, еще не поздно.
— Ира, уже поздно.
— Это поправимо, сейчас легче, чем потом поправить. Я плохо себя чувствую, не знаю , куда мне идти.
Завернули за угол. Какое-то здание. Вдруг он выдергивает руку:
— Подожди, я сюда зайду.
Я ушла, мне другого ничего не оставалось делать. Но он догоняет. Снова идем вместе. Другое здание. Муж вошел туда. Вскоре оттуда вышел мужчина в штатском, подзывает меня. Я пячусь назад: что это за тип? В испуге я пошла от этого здания потихоньку по направлению к светлой площади, совсем в другую сторону. Спросила встречных, как пройти в отель.
Шла в гостиницу и все думала: может быть, муж уже здесь, настолько диким казался мне его поступок. Думаю, может быть, он хотел испытать: любишь — не любишь, может, это просто глупая мальчишеская выходка.
Конечно, мужа в гостинице не было...
                                                                     *
Что было дальше, уже известно. Мы знаем, как мужественно вела себя Ирина Александровна Алексеева в Амстердамском аэропорту, какую достойную отповедь дала она провокаторам..."
("Известия", 1962, № 93 (18 апреля, московский вечерний выпуск), с. 4).