"Хоть бы новый потоп затопил этот мир в самом деле!.."

"…Но холодный Нью-Йорк 

Поднимает свои этажи... 
Где мы денег достанем 
На следующей неделе? 
Чем это кончится, 
Джэн, 
Дорогая, 
Скажи!"

60 лет назад уже с утра начинали экономить валюту советские люди за рубежом:

"Осень в Нью-Йорке

В. Кожевников,

специальный корреспондент "Огонька"

Завтракаем мы обычно в кафетерии-автомате Хорн и Хардат на 42-й улице. Сюда приходят не для того, чтобы посидеть, поговорить – только поесть, не поднимая глаз от подноса. Едят сосредоточенно, блюда выбирают по вкусу и средствам. Посетители кафетерия – люди, живущие своим трудом. Это скромно одетые, озабоченные люди, молчаливые, неулыбчивые. Зато за всех них много улыбаются актеры в Голливуде, изображая простых американцев в образе веселых гуляк с ночного Бродвея. Посетители кафетерия терпеливо ждут, пока мы с помощью немногих английских слов выбираем блюда и расплачиваемся в кассе. Но они не распрашивают нас, им некогда быть любопытными.

Пустую посуду со столов собирают негритянки, мулатки и пожилые белые женщины. Обслуживающего персонала мало, а посетителей много – нужно обладать проворством и выносливостью, чтобы к ночи не ронять сальных тарелок из рук.

Мое внимание привлекла согбенная женщина, устало волочащая ноги. Она с усилием толкала перед собой тележку для сбора пустой посуды.

Когда они приблизилась к нашему столу, мы помогли собрать с него посуду, не только из естественного желания ей помочь, но и для того, чтобы скорей освободить стол. Но женщина очень странно отнеслась к этому. Сначала она растерялась, потом на лице ее появилось волнение, и, наклонясь к нам, она спросила шепотом:

- Русские?

Сама она не походила на русскую. Смуглая, с черными, иссеченными сединой волосами, горбоносая, с синеватыми губами, изможденная, усталая и скорбная, она казалась безмерно несчастной.

- Откуда вы?

Она, не понимая нашего вопроса, покачала головой. Я показал на себя пальцем и сказал:  "Москва".

Женщина сделала то же и произнесла, волнуясь:

- Будапешт. – И в глазах ее появились слезы.

- Вы венгерка, да?

Она закивала головой и попыталась улыбнуться нам.

Мы попытались продолжить разговор, но женщина не говорила ни на каком языке, кроме венгерского.

Кто она, как попала сюда?

Мы спросили об этом уборщицу посуды, негритянку. Та сказала:

- О да, это венгерка. Но она не служит у нас. Моя подруга-негритянка позволила ей поработать за себя в воскресенье, чтобы самой поехать на Лонг-Айленд. Их тут много таких, голодных из этой страны.

Вот и все, что мы узнали об этой женщине. Когда мы уходили из кафетерия, венгерка подкатила тележку для посуды к самым дверям и печально и скорбно улыбнулась нам. Она подошла к дверям только для этого. Может быть, хотела что-то сказать, пожаловаться, попросить о помощи. Руки ее были так худы, что она все время поправляла обручальное кольцо, чтобы оно не свалилось с пальца.

Позднее мы встретили в Центральном парке еще двух венгров, деликатно просивших подаяние. Сколько людей ввергла в несчастье американская политика подрывных действий!..

Нью-Йорк,

11 октября".

("Огонек", 1957, № 43 (20, октябрь), с. 28-29).

"Он перешел земли границы, и будущность, как ширь небесная…"

"…Уже бушует, а не снится, 

Приблизившаяся, чудесная".

60 лет назад некоторые советские спецкоры придерживались особого мнения о том, в каком роде надо склонять кока-колу:

"А. Сербин,

специальный корреспондент "Огонька"

Встречи в Эйзенахе

...Эйзенах расположен в Тюрингии. Живописную Тюрингию называют "зеленым сердцем Германии". А рядом с "зеленым сердцем" проходит граница, разделившая один народ, одну страну на два государства. Эти государства идут по разным историческим дорогам. Очень нередко там, на западе, людям становится невтерпеж. Они переходят границу, чтобы строить жизнь наново в Германской Демократической Республике. Для этих людей в ГДР устроено на границе несколько приемных пунктов. Один из них находится в Эйзенахе...

"Ауфнамехайм"

Дорога идёт некоторое время вдоль железнодорожного полотна, потом сворачивает, пересекая пригородные пустыри и огороды, и упирается в ворота. Через невысокую деревянную ограду видны окрашенные в киричный цвет одноэтажные дома с белыми наличниками окон, зеленые газоны, чистые дорожки. Над воротами большими буквами написано: "Ауфнамехайм". Это и есть приемный пункт, или,если переводить дословно, "приемный дом".

Калитку нам отворяет молодой парень с красной повязкой на рукаве – дежурный. Зовут его Иоган Нодлер, он сам из числа тех, кто перешел границу. Через два часа его сменит кто-нибудь другой из обитателей приемного пункта. У приемного пункта есть начальник, но всю заботу о порядке несут те, кто живет в "Ауфнамехайм".

Начальника приемного пункта зовут Фриц Кирхгефер. Это высокий человек с веселым лицом и добродушной улыбкой. На его куртке значок члена Социалистической единой партии Германии.

Вместе с начальником мы идем по территории приемного пункта.

- "Ауфнамехайм" – это первая ступенька в новую жизнь для людей, пришедших из Западной Германии, - рассказывает он. – Они не задерживаются у нас надолго: живут всего восемь-четырнадцать дней. Вас интересуют цифры? Вот, пожалуйста, за месяц через наш приемный пункт проходит примерно 400-450 человек.

Всем им надо помочь устроиться – найти работу, подумать о жилье для новых граждан нашей республики.

Кирхгефер то и дело останавливается, здоровается, расспрашивает обитателей пункта, как тот или другой устроился, получает ли письма из дома. Ему отвечают охотно и откровенно. Но сейчас большинство людей в городе. Вернутся они к обеду.

Столовая. Здесь обитатели приемного пункта получают три раза в день бесплатное питание. Помимо этого, им выдается небольшая сумма денег на карманные расходы. Тот, кто хочет получить больше, может временно устроиться на работу в Эйзенахе.

Клуб. Две маленькие девочки за столиком самозабвенно играют в шашки. По вечерам обитатели приемного пункта собираются здесь у телевизора, читают, слушают лекции.

Поликлиника. Каждый, кто приходит в приемный пункт, проходит медицинский осмотр. На случай, если заболеет ребенок, устроен стационар...

"Я знаю, что такое Запад!.."

Внешне Карл Лендес держится спокойно. Только по еле заметному дрожанию пальцев небольших пухлых рук, когда он достает из кармана какие-то бумаги и документы, заметно, что он волнуется. Почему же все-таки он, владелец гостиницы и магазина в Штутгарте, очутился здесь, на этом приемном пункте.

...После войны Лендес пополам с компаньоном владел в Южной Баварии небольшим заводом по производству электромоторов и трансформаторов. Однажды завод сгорел. Он занялся продажей кока-кола, бутербродов и шоколада в американских казармах в Штутгарте. 90 процентов выручки шло американской компании, которая снабжала его товаром, 10 процентов – Лендесу.

- Это было неплохое дело. Скоро у меня появились деньги. На них я создал три небольших ресторанчика. Работали все – я сам, жена, дети. Приходилось мотаться с утра до вечера. Однажды я узнал, что можно купить магазин и небольшую гостиницу. Я продал все, что у меня было, и купил их. Еще семь тысяч пошло на то, чтобы переоборудовать их заново. К сентябрю прошлого года все было готово. А через месяц... – Карл Лендес лезет в карман за какой-то бумажкой. – Через месяц пришли из магистрата и говорят: "Ваши помещения придется снести". Понимаете? Четырнадцать тысяч марок затрат – и снести!

Карл Лендес взмахивает рукой, в которой зажата бумага.

- Я им показывал документы. Вот я показывал им письмо от администрации пивного завода, где я закупал пиво. Тут написано, что я всегда честно расплачивался за все... Но магистрату нужно было место, чтобы построить казармы для армии. Вот они и приказали мне убираться...

Я долго ломал голову: как быть? У меня не было никакой охоты ехать сюда, в народную демократию. О ГДР на Западе пишут очень плохо. Но случилось так, что один знакомый пригласил меня отдохнуть в Западный Берлин. Там я много узнал о ГДР, побывал в Восточном Берлине, все видел своими глазами. Так родилась у меня мысль переехать сюда.

И вот теперь я здесь. Семья пока еще в Штутгарте. Там у меня осталось много товаров, которые уже оплачены. Жене надо их распродать. Когда с этим будет кончено, она приедет. А сыновей я жду со дня на день. Вот письмо от жены: "Каждый день приходит полиция, спрашивает о тебе".

- Итак, вы решили жить в ГДР. Но ведь вы привыкли иметь свое "дело"?

С лица Лендеса вдруг слетает маска спокойствия. Сквозь зубы он с яростью произносит:

- Я знаю, что такое Запад! Да, знаю! Вам известно, как там ведут себя американцы?..

...В тот день, когда мы посетили приемный пункт в Эйзенахе, туда пришло еще тридцать пять человек из Западной Германии".

 ("Огонек", 1957, № 43 (20, октябрь), с. 11-12).

"У кремлевской стены тихо ели стоят…"

"…Часовые проходят на пост.

Над кремлевской стеной, не сгорая, горят
Пять высоких рубиновых звезд.
А под теми звездами-рубинами —
Твой гранитный, твой бессмертный дом.
И к тебе, родному и любимому,
Мы тропою заветной идем".

60 лет назад главным персонажем советской литературы был Ильич:

"Ильич

(Страницы жизни)

Алексей Марков

Выстрел

- Выходит, с красною Россией

Расправиться не так легко…

Ведь вот: раздетые, босые,

А смотрят, черти, далеко!

И защищают то, что будет,

Хоть ничего сегодня нет.

Растут невиданные люди

И удивят когда-то свет! –

Так рассуждали те, кто вроде

На нас сочувственно глядел,

Кто не был против нас в походе,

Но нашей гибели хотел.

Упорно битва продолжалась,

И враг в ночи решил тайком,

Чтоб сердце всей России сжалось,

Чтоб в горле встал горячий ком,

Ударить в голову России,

Пресечь высоких мыслей ток,

Что повернули жизнь впервые,

Сломав привычных дней поток.

                            

                            ***

Садится дым, в степи растаяв,

Не гаснет зарево костра.

Под черной буркою Чапаев

Уснуть не в силах до утра.

Звенят без умолку цикады,

Как будто бы сошли с ума…

А с болью в сердце нету слада,

И плечи придавила тьма.

Тьмой захлебнулся ковш небесный.

Где блеск созвездья золотой!

Все полог скрыл тяжеловесный

Неодолимой чернотой.

Лишь из-под облачного края

Луна, как ворон, щурит глаз.

Глядит, как будто укоряя,

Она, Василь Иваныч, вас.

От боли за полночь не спится,

 И то обиднее всего,

Что не были с вождем в столице:

Вы заслонили бы его!

- Ну, как Ильич? Вы не слыхали,

Что говорят о нем врачи? –

Чапая спрашивал в печали

Боец, проснувшийся в ночи.

У всей страны болела рана:

И украинец, и казах,

Киргиз в своей кибитке рваной

Об этом думали в слезах…

                          

                         *** 

Читает Крупская газету

По настоянью Ильича…

Прочла, что было жарким лето

И уродилась алыча,

Что некий зарубежный дядя

Наследство хочет передать…

- Ты мне не то читаешь, Надя!

Решила обмануть опять?

Рехнулись все газеты, что ли?

О всякой пишут чепухе!

К чему мне о балетной школе

И о сбежавшем женихе?

Где сообщенья с фронта, Надя?

Что журналисты за народ!

- Да успокойся, бога ради!

Все, значит, хорошо идет,

А то бы сообщили кратко…

Смирял он постепенно гнев,

Вздыхала Крупская украдкой,

Слезу платочком утерев.

Так каждый день оно и было

До первых радостных вестей.

Тогда она сама спешила

Все рассказать ему скорей.

…О человечности судачим!

Такой-то, дескать, целый век

В ладу со всеми жил, а значит,

Был бескорыстный человек,

Не становился на мозоли

Покойный вы жизни никому,

Был всем на свете он доволен…

И память вечная ему?

А если мы каленым гневом

Из жизни выжигаем дрянь,

Сорняк корчуем из посева,

Пригревшийся, куда ни глянь,

Нам говорят: "Плохой характер,

Такому все не по душе,

Подумайте, как он бестактен!

Чуть что, он буйствует уже!

Не слишком ли крутые меры?

Не перегнул ли палку он?"

И быстро найденным примером

Его проступок подтвержден.

Раздастся голос сердобольных

"Оценщиков" добра и зла:

"Кровопролития довольно…

Кому жестокость помогла?.."

Хотя давно ль страдали сами

От хищной алчности господ,

Что денежными став мешками,

Жестоко грабили народ.

Ничто перед такими деды!

Не знамениты предки их. –

Те были просто людоеды

Без украшений дорогих!

…Сидит с печальной Крупской Горький,

Обвисли у него усы,

Не замечает в летних Горках

Чуть увядающей красы.

Уже слегка пожухли травы,

И паутинки, как дымок.

- Теперь я вижу: те неправы,

Кто говорил, что он жесток, -

Заокал по-нижегородски

Растерянный немного гость.

- Мы мягкотелы, а не жестки,

И в этом-то, пожалуй, гвоздь.

Уничтожай, коль не сдается

В неистовстве безумный враг.

Кто осудить посмеет солнце

За то, что разгоняет мрак!?

(Так муза пролетариата

Свою суровость обрела –

Воспела подвиги солдата,

Его великие дела.

Она звала на бой с разрухой,

Не уходила в терема,

Услышав странные для уха

Индустриальные грома.

Любви неслыханною жаждой

Не раз ей обжигало рот,

И нашу нежность, нет, не каждый,

Вздыхая вечерком, поймет.)

…Слетали листья с кленов алых,

Осколками зари кружась,

Коврами тихими устало

На землю мокрую ложась.

Изрядно потрудилось лето,

Нагруженное шло с полей,

Был слышен с самого рассвета

Крик уходящих журавлей.

Лежал больной Ильич в постели,

Задумчиво в окно глядел,

Где листья медленно летели.

…Казалось, отдыхал от дел,

Впервые отдыхал от боя,

Во взгляде мир и тишина.

Так с виду океан спокоен,

Но неспокойна глубина.

"Выходит, жизнь своей дорогой

И без меня идет себе…"

Сидел в гостях Дзержинский строгий,

Товарищ верный по борьбе.

Ильич привстал, собравшись с силой:

- Сегодня думал я опять:

Взять власть нам очень трудно было,

Труднее будет удержать.

Но тут платок Дзержинский вынул,

Закашлялся… Глядеть нет сил!

И, руку протянув к графину,

Ильич воды ему налил.

- Вот вам бы, дорогой мой, нужно

Поехать срочно отдохнуть!..

Коль дорожите нашей дружбой,

Не возражайте! В добрый путь!..

На что уж я теперь болящий –

И то, пожалуй, здоровей!

Заботы нету настоящей,

Совсем не бережем людей!

…Немного оба помолчали,

Подумал каждый о своем,

И Ленин с ноткою печали

Промолвил: - Плохо мы живем!

Взамен лошадок нам бы в поле

Сто тысяч тракторов пустить,

И мы б отсталость побороли,

И веселей бы стало жить!..

Что значит каждый трактор? Это

Пойдет другой дорогой жизнь,

А значит, мы в Стране Советов

Скорей построим коммунизм!

Народ наш трудовой достоин

По-человечески пожить.

Кто вынес бы другой такое,

Кто смог бы столько положить

На неокрепнувшие плечи?

Никто на свете бы не смог!

Не мастер говорить он речи,

Зато в работе просто бог.

Он сотворил сей мир великий,

Пусть не за день и не за год,

Он – дружный и разноязыкий,

Где ступит, там земля цветет.

Подушку гость поправил. – Низко? –

Больного ласково спросил.

Курить хотелось, и Дзержинский

Пустую трубку закусил.

Поднялся: - Ну, пора знать совесть…

Дела не терпят… Я пойду… -

И, двери отворить готовясь,

Спросил больного на ходу:

- Да, кстати, вы слыхали, может,

Другой ведь должен был стрелять!

- Что ж, оказался он негожим?

- Он не один подался вспять!

Сперва Козлов ходил за вами,

Вынюхивал прилежно след,

Стоял зловеще за углами,

В руке сжимая пистолет.

Он приходил на митинг каждый,

Высиживал в засадах срок,

Имел возможность не однажды…

И все же выстрелить не смог.

"Увидел, - говорит, - вблизи я

И понял – не сумею, нет.

Такого Ленина Россия

Рождает раз за тыщу лет!"

Бородка дрогнула от смеха,

Ильич вовсю захохотал:

- Мы с вами делаем успехи!..

Спасибо, хоть стрелять не стал…

Вот только он преувеличил,

Перевоспитанный Козлов,

По части моего величья.

Но это – для красивых слов!..

- Потом за вами некий Усов

Ходил, ходил и вдруг исчез,

Был далеко он не из трусов,

Как говорят, головорез.

Каплан была у них в запасе,

На крайний случай. Этой что?

Такая даст тебе согласье

Не одного убить, а сто.

Ильич привстал, собравшись с силой:

- Да, да, подумал я опять:

Взять власть нам очень трудно было,

Труднее будет управлять!.."

("Огонек", 1957, № 43 (20, октябрь), с. 4-6).

"Где высятся скалы седые, где слышится шторма раскат…"

"…На всех рубежах часовые Советскую землю хранят!

Кто тайной крадётся тропою, для тех приговор наш суров!
Мы славой горды боевою и каждый на подвиг готов!"

65 лет назад деятельность антисоветских вооружённых формирований в Прибалтике постепенно переходила к этапу угасания борьбы:

"На западной границе

Дебора Вааранди

Рослый, статный, с искоркой во взоре,

Пограничник видит с высоты,

Как внизу отсвечивает море,

Розовеют вереска кусты.

Глядя на причал с высокой башни

И маяк за лесом на мысу,

Вспоминает степь, родные пашни,

Чернобровой девушки красу.

По степи широкой, словно море,

Так же волны ходят ходуном.

Там гуляют кони на просторе

Быстроногим, резвым табуном.

…К пристани баркас пришел с уловом,

Скоро вспыхнет первая звезда.

Из-за леса, ставшего лиловым,

Мирно возвращаются стада.

Заглушив прибоя ропот мерный,

К берегу подвозит напрямик

Полные горючего цистерны

И рыбачьи сети грузовик.

Погоняя стадо, вдоль причала

Девушка прошла невдалеке.

По-родному песня зазвучала,

Хоть и не на русском языке.

Ветер всколыхнул передник белый,

Растрепал пушистый лен волос.

О Катюше милой песню пела

Девушка, взбираясь на откос.

Мгла спустилась на море и сушу.

Все бледней заката полоса.

Отзвенела песня про Катюшу.

Пограничник смотрит в небеса.

Молодому парню запад мглистый

Кажется холодным, как стекло.

А суровый берег каменистый

Пахнет можжевельником тепло.

Над волнами поднятый высоко,

Этот берег – часть родной страны,

Чьи границы, как зеницу ока,

Мы беречь от недруга должны.

Перевела с эстонского В. Потапова".

("Огонек", 1952, № 43 (19, октябрь), с. 16).

"Широк и могуч размах народных стахановских вахт..."

"…Страна ради мира и жизни

Миллионов грядущих лет

Кладку ведет Коммунизма,

Прочнее которой – нет".

65 лет назад советским людям много чего хотелось вложить в аплодисменты:

"Делегат съезда в своем депо

Свежих газет в депо еще не было. Поэтому, когда у своего паровоза появился машинист Виктор Григорьевич Блаженов, делегат XIX съезда партии, его тотчас окружили машинисты, кочегары, слесари.

Все уже знали, что на заключительном заседании съезда выступил товарищ Сталин. И, естественно, каждый прежде всего говорил об этом.

- Ты слышал Сталина?

- Да, - отвечал Блаженов.

- Расскажи, - деповские рабочие плотнее окружили Блаженова. – Расскажи все по порядку.

Я сидел во втором ряду, все хорошо видел и слышал. Когда председательствующий объявил, что слово предоставляется товарищу Сталину, такая радость всех нас охватила! Мы, делегаты, ожидали, что он выступит.

- И мы ожидали, - заметил машинист Иван Бурцев.

- Товарищ Сталин, - продолжал Блаженов, -поднялся со своего места и пошел к трибуне, все мы встали. Загремела овация. Какая – словами вам передать не могу. Товарищ Сталин стоял на трибуне, а овация не утихала. Хотелось вложить в аплодисменты все наши чувства, нашу любовь и преданность дорогому вождю и учителю. После овации сразу наступила тишина, и мы услышали голос Иосифа Виссарионовича. Он благодарил зарубежные братские партии и группы, которые оказывают им поддержку.

Конечно, - продолжает Блаженов, - когда мы разгромили немецких и японских фашистов, тем самым мы помогли труженикам всего мира. Буржуазия продает права и независимость своей нации за доллары. Теперь только коммунистические и демократические партии могут отстаивать интересы своих народов.

Затем разговор заходит и директивах XIX съезда, связанных с новым пятилетним планом. Железнодорожники с удовлетворением говорят о том, что в новой пятилетке большое внимание уделяется дальнейшему развитию транспорта. Блаженов напоминает товарищам, что успех во многом будет зависеть от железнодорожников: ведь одна из важных задач, поставленных съездом, - увеличить пропускную способность железных дорог.

- Надо подумать, - говорит машинист Александр Жаринов, - что еще можно сделать в нашем депо, чтобы увеличить вес грузовых поездов, ускорить оборот вагонов.

- На транспорт все время прибывает новая техника, - вступает в разговор Иван Бурцев. – В директивах съезда ясно сказано: приступить к производству новых мощных паровозов, электровозов и тепловозов, в том числе газогенераторных. Вот Александр Иванович, - Бурцев обращается к Жаринову, - работает на новом паровозе. Надо познакомиться с опытом Жаринова, чтобы, когда и мы получим новые машины, уже знать, что к чему.

- Я обратил внимание, - говорит машинист А. Соколов, что предстоит увеличение сети электрифицированных дорог. Будущее транспорта связано с электричеством!

Так идет разговор о материалах XIX съезда. Эти материалы посвящены самым жгучим вопросам сегодняшнего дня и в то же время устремлены в наш завтрашний день. Они раскрывают прекрасные перспективы грядущих побед советского народа.

- Чем больше вчитываешься в директивы съезда,- говорит опытный машинист Степан Никитич Никитин, - тем больше тебя охватывает желание работать, работать много и плодотворно, чтобы скорей на нашей советской земле наступил коммунизм!"

("Огонек", 1952, № 43 (19, октябрь), с. 4).