"Среди летчиков военных - испытателей отменных..."

"...В городке живет Егор, 

Он по званию майор".

65 лет назад работали, не поднимая головы, советские особисты:

"Ягуар-13

Повесть

Лев Самойлов и Борис Скорбин

(Продолжение. См. "Огонек" № 22)

Признание инженер-майора Барабихина

Солнечные лучи настойчиво пробирались в комнату— ни шторы, ни вентилятор — не спасали от зноя и духоты.

Полковник Дымов сосредоточенно писал. На диване, истомленный жарой и жаждой, расположился его помощник - капитан Уваров.

Был слышен скрип пера да тиканье часов. Полковник работал, не поднимая головы.

— Товарищ полковник, - заговорил Уваров, - придется прекратить поиски Сиротинского. Ни в Москве, ни в таковой не значится не значится.

— Прекратить? — удивленно переспросил Дымов. — Прекратить только потому, что человек назвался вымышленным именем и фамилией?

Телефонный звонок прервал Дымова. 

— Пришел инженер-майор Барабихин, - сказал он, положив трубку.

Дымов встретил Барабихина на пороге комнаты. Они сердечно поздоровались. Полковник познакомил инженер-майора со своим помощником и пригласил к столу. Едва усевшись, Барабихин заговорил взволнованно и торопливо:

— Мне бы хотелось, товарищ полковник, до начала нашего делового разговора кое-что рассказать вам. Это займет немного времени. Разрешите?

Дымов спокойно наклонил голову:

— Прошу вас, Иван Васильевич.

— Вчера в машине, - начал Барабихин, - вы спросили о моем здоровье. Сердце у меня вполне здоровое, а вот в сорок восьмом году сдало, крепко сдало… И нервы сдали. И дело-то вроде как пустяшное, а переволновался и пережил я немало.

Барабихин помолчал и продолжал уже более спокойно.

— Должен вам сказать, что уже давно с группой товарищей я разрабатываю особую конструкцию сверхскоростных самолетов. В 1947 году я опубликовал теоретическую статью на эту тему в одном журнале и, собственно, с этого времени началась моя практическая работа в лаборатории. В 1948 году я выехал в Германию в научную командировку.

Иван Васильевич нервно забарабанил пальцами по краю стола. Речь его снова стала затрудненной:

— Я, видите ли, поехал вместе с женой… Мы недавно поженились. Да. Она работала машинисткой. Родители ее погибли во время войны. Одинокая девушка, только брат в военном училище.

Ну-с, вот… Значит, по приезде в Берлин я с головой ушел в работу. Жена целыми днями оставалась одна. Молоденькая, совсем неопытная, скучала она, томилась. Ну. А потом как-то пообвыкла, стала ходить по магазинам, посещать модные ателье, кино. В общем, мало-помалу освоилась. В доме у нас появились всякие безделушки, у жены наряды. Вот так это пошло… Да…

Вначале я как-то не обращал на это внимания. Жили мы скромно, думал: жена выкраивает кое-что из денег, которые я давал на расходы. Но вот однажды, как сейчас помню, это было вечером, пришел я с работы домой и что же вижу? Представьте, у нас в комнате стоит замечательное пианино, отделанное под орех, фирмы Стенвей, одной из наиболее дорогих фирм. Думаю: что за чудеса? К жене: где достала? Говорит, купила в комиссионном магазине. Сколько стоит? Назвала большую сумму. Я так и грохнулся на стул. А она: "Пожалуйста, не волнуйся, Ваня, господин Штрумме, владелец комиссионного магазина, настолько любезен, что предоставил мне долгосрочный кредит. Я у него не первый раз в кредит покупаю. Он только просил никому, даже тебе, об этом не говорить".

Услыхал я такое, товарищ Дымов, в глазах у меня потемнело. Понял я, что большую ошибку совершил, не интересуясь времяпрепровождением жены…

Барабихин умолк. Он расстегнул верхний крючок на воротнике кителя. Видимо, ему стало душно.

Потом продолжал:

— Разговор был крупный. Объяснил ей, как умел, ее ошибку. Ну, да делать уже было нечего. Узнал, сколько она должна, в течение недели с грехом пополам собрал нужную сумму, возвратил деньги через жену "любезному" господину Штрумме, а сам стал хлопотать о возвращении на Родину. Откровенно скажу, боялся я за жену, боялся, чтобы по неопытности не попала она в какую-нибудь грязную историю… А сердце у меня действительно в то время стало пошаливать…

Дымов и Уваров очень внимательно слушали Барабихина.

— Вы обо всем этом никому не сообщали? — спросил Дымов.

— Нет, никому…, — признался майор. — Жена была очень взволнована, умоляла никому ничего не говорить. Кроме того, она ждала ребенка, и мне не хотелось ее огорчать.

— Так, так… — протянул Сергей Сергеевич. — Скажите, Иван Васильевич, забирая вещи в долг, ваша жена давала расписки?

— Да. Но когда она расплатилась, Штрумме вернул ей все ее расписки, и я собственноручно их уничтожил.

Дымов молча кивнул головой. Он не хотел огорчать Барабихина замечанием о том, что любой документ можно сфотографировать.

Видимо Иван Васильевич Барабихин ощущал неловкость, делая свое запоздалое признание. Он натянуто улыбнулся и сказал:

— Вот, собственно, и все, что я хотел рассказать вам, товарищ Дымов. С тех пор прошло четыре года, и я считал, что все забыто… Но вчера в машине вы мне задали вопрос о сорок восьмом годе, о Берлине, и я решил обо всем рассказать вам... Теперь я слушаю вас. Зачем я вам понадобился?

Дымов пожал плечами.

— Откровенно говоря, я и хотел у вас узнать именно то, что вы мне сейчас рассказали… - он сделал небольшую паузу, -… ибо у меня есть некоторые основания предполагать, уважаемый Иван Васильевич, что к вам и к вашей работе приковано внимание некой иностранной разведки.

Барабихин вздрогнул и невольно подался вперед.

Дымов подошел к Барабихину и положил руку ему на плечо.

— А сообщить обо всем, что вы сейчас рассказали нам, надо было вовремя. Ваша прямая обязанностью, обязанность советского гражданина, коммуниста.

Барабихин опустил голову.

— Конечно, я совершил ошибку, — сказал он. — Ради жены. К тому же мы очень быстро уехали…

— Именно ради жены вам и следовало сообщить, — тихо, но твердо сказал Дымов. — У вас есть ребенок?

— Нет. Умер, когда ему было два года.

— Жена работает?

— Учится на курсах кройки и шитья.

Полковник задал инженеру еще несколько вопросов, но уже о совсем посторонних вещах: не собирается ли он в отпуск, где и как проводит выходные дни…

Потом полковник подошел к столу и подписал пропуск. Передавая его Барабихину, он задержал руку инженера и сказал:

— Вот поговорили, и кое-что прояснилось. И у вас, небось, на сердце полегчало? Не правда ли?

Иван Васильевич признательно кивнул головой.

— Последний вопрос, - сказал Дымов.- Если не забыли: ваш берлинский адрес и фамилия квартирной хозяйки?

— Как же, помню: Вольфштрассе, 135. Хозяйка — Марта Гартвиг. Милейшая старушка.

Проводив Барабихина, Дымов вернулся и сел за свой стол.

— Ну-с, Алексей, свет-Петрович, твое мнение? — спросил он капитана.

— Любопытная история, товарищ полковник. Инженер-майор производит сложное впечатление. С первого взгляда человек прямой, откровенный, честный. А на поверку получается, что струсил, скрыл...

Он вопросительно посмотрел на полковника. Но тот молчал…"

 ("Огонек", 1954, № 23 (6, июнь), с. 28).

"Я в колхозе звеньевая…"

"…Боевая, смелая; 

Ловко я плясать умею 
И в работе первая". 

65 лет назад дуть в трубку особенно часто приходилось советским героям труда:

"Вл. Луговской

Старая звеньевая

Е. С. Хобте

Ни труды, ни заботы

                                    ее не сглазили,

Чуть пригорбили плечи,

                                         тронули рот.

Вот сидит она, крепкая,

                                          голубоглазая,

По-хозяйски неспешную речь ведет.

А за окнами вьюга

                                пляшет и воет,

Так, что в хатах колхозных

                                           дрожат огоньки.

Замело весь район

                         белой мглой снеговою,

Свист летит

                     от Днепра,

                                        от могучей реки.

И опять к телефону

                                     ее подзывают,

Из райкома

                    несут разговор провода.

Дует в трубку

                          старая звеньевая,

Депутат Украины –

                                     герой труда.

И степенно потом

                       свой рассказ продолжает

О батрацкий годах,

                              о тяжелых трудах,

О девчатах звена,

                               о своих урожаях,

О работе, которой она горда.

И встает перед нею Каховка,

                          базарная, хищная, злая,

Медным, яростным солнцем

                                   над степью пылая,

Где под праздник весенний

                                                   Миколы

Нанимались девчата и хлопцы

                 на пристани пыльной и голой.

Где с тринадцати лет

                   за тринадцать рублей  

                                 нанималась она на все лето.

А нанявшись,

                       не видела света.

И помещик в Крыму

               помыкал ясноглазой девчонкой,

И высокие тучи

           в степи проходили сторонкой.

И она

Двенадцать коров доила,

И двенадцать телят кормила.

Недосыпала,

Недоедала,

Так уставала,

Только в работе

Всех обгоняла.

………………………………….

"Вот в Кремле я

               и Паша Ангелина

                                    рядом со мною,

С украинскою

                       старою звеньевою.

Вот звезда моя

                          от народов

                                            всего Союза

За труд мой упорный,

                                              за кукурузу.

Это звезда моего звена,

Много мы дали народу зерна

За годом год урожаи растили,

Много хороших людей накормили.

Мне, каховской батрачке,

                         никогда не жалевшей сил,

Руку Сталин пожал

                          и со мной говорил.

И сидела я с Берутом –

                                  он в Варшаве живет,

И бокал поднимала

                               за польский народ.

За великую дружбу вино я пила

И до нашего

                      всех

                             приглашала села.

И теперь две страны

                                    меня в гости зовут,

И теперь

              отовсюду

                              мне письма шлют.

Пишут мне

                   крестьянки Китая:

- Приезжайте

                       к нам, звеньевая!

Вот портрет Мао Цзэ-дуна,

                                       Чжу Де портрет.

Это мне из Пекина

                               прислали

                                                привет.

И просили румынки в работе помочь,

Поздравляя меня в новогоднюю ночь.

Пусть Никита Сергеич

                                         товарищ Хрущев

В этом доме

                     не раз

                                побывает еще".

Мягким снегом

                         укутался маленький дом.

Пусть не тронут его

                             ни печаль,

                                               ни беда.

Ветер, ветер,

                        волнистые вихри кругом,

Стылых, черных ветвей череда.

И звонит телефон, и гудят провода.

Любим мы строгий взлет

                              полных мудрости дум.

Эту мягкую речь,

                                 государственный ум,

Все рассказы старухи,

                                       что так хороши,

Опыт прожитой жизни,

                                  закалку души.

И поет зимний ветер

В трубе

Песню тихую

О тебе:

Недосыпала,

Людей ободряла,

Колхоз поднимала,

В трудной работе

Всех обгоняла.

Вот какой ты,

Олена Семеновна, стала.

Матушка, мать,

Дай твою руку

Поцеловать".

("Литературная газета", 1954, № 67 (5, июнь), с. 2).

"За хозяйскими дверьми в войлочной обивке..."

"...Стихли с часу до семи

Болтовни отрывки".

65 лет назад в СССР встречались еще некоторые отдельные отклонения от социалистического реализма:

"За социалистический реализм

Советские писатели готовятся к своему Второму Всесоюзному съезду в исторические дни, наполненные пафосом новых величественных задач, выдвинутых Коммунистической партией. В нашей стране широко развернулась борьба за дальнейшее развитие тяжелой индустрии, за крутой подъем сельского хозяйства, производства товаров народного потребления, материального благосостояния народа. Забота о счастье советского человека, труженика и созидателя, является содержанием всей деятельности Коммунистической партии и Советского правительства. В этих условиях неизмеримо возрастает роль советской литературы — литературы социалистического гуманизма, борющейся за счастье всех тружеников на земле.

За два десятилетия, отделяющие Первый Всесоюзный съезд писателей от Второго съезда, советская литература создала целый ряд выдающихся образцов искусства, вдохновленного всепобеждающими идеями коммунизма. С большой художественной силой воплотила наша литература образ нового героя, образ народа — истинного творца истории, образ коммуниста — вожака масс.

Советская литература горда тем, что она по праву завоевала любовь и уважение всего передового, прогрессивного человечества…

…Партия не раз указывала, что существуют два исконных вида отклонений от социалистического реализма, казалось бы, резко противоположные и взаимоисключающие, но на самом деле питающие и усиливающие друг друга. Это, с одной стороны, чуждые советской литературе влияния идеалистических художественных методов, в том числе формализма, декаданса, буржуазного натурализма, — влияния, ведущие в конечном счете к очернению нашей действительности, к выхолащиванию ее главного, положительного, коммунистического начала. В решениях партии по идеологический вопросам связь между декадансом и буржуазным натурализмом была подчеркнута, в частности, одновременным разоблачением декадентских влиянии в творчество некоторых писателей и грубого искажения правды жизни в произведениях такого проповедника аполитичности и безидейности, как М. Зощенко. С другой стороны,—зто проявления вульгаризации социалистического реализма и в самой литературе, и в литературной теории и критике, ведущие к обеднению, схематизму, примитивизации в изображении нашей жизни, к упрощению и тем самым принижению духовного облика наших люден, к сектантству, догматизму, непониманию того, что только социалистический реализм обеспечивает широчайшую свободу и многообразие художественных направлений, даровании, индивидуальных стилей…

…Борьба за правдивое изображение реальной действительности в ее революционном развитии —главное в социалистическом реализме. Искусство декаданса, проповедующее пессимизм п упадочничество, наоборот, декларирует уход от объективной действительности, объявляет реальную жизнь иллюзией, сном, а субъективистские иллюзии и сны —реальностью. Идеи эти весьма шаблонны, они существуют с тех пор, как существует на свете субъективный идеализм. С каким же удивлением встретился наш читатель с вариацией этих мотивов в стихотворении "Свадьба" из цикла стихов Б. Пастернака, опубликованного в № 4 "Знамя" за текущий год! Завершающими, итоговыми в этом стихотворении являются следующие строфы:

                        Жизнь ведь тоже только миг,

                        Только растворенье

                        Нас самих во всех других

                        Как бы им в даренье.

                        Только свадьба, вглубь окон

                        Рвущаяся снизу,

                        Только песня, только сон.

                        Только голубь сизый.

Жизнь —только миг, только сон, только голубь сизый, мчащийся вдогонку за сном, за растворяющимся по всем и по всех, в облаках, в воздухе, промелькнувшим видением, —таково содержание стихотворения Б. Пастернака. Субъективистское искусство всегда доказывало, что жизнь — "только миг", "только сон" и что поэтому нелепо стремиться к ее улучшению, тратить силы на борьбу за лучшее будущее Родины, человечества…

…Советские писатели призваны и разумом, и всем сердцем чувствовать величие нашего времени. С той же ясностью и постоянством, с какими Владимир Маяковский всегда видел перед собой перспективу социализма, освещавшую почту все стороны его современности, со всеми ее реальными трудностями и противоречиями, писатели должны всегда видеть перед собой великую, захватывающую перспективу нашего будущего. Советский писатель должен находиться на той исторической, идейной вышке, с которой ясно видны главные, ведущие, непреоборимые созидательные силы нашего общества, советского народа — творца истории и его вождя и руководителя—могучей Коммунистической партии. Вся жизнь нашего общества открыта перед духовным взором художника, он обязан видеть, как неуклонно побеждают силы нового и передового в нашей стране, и участвовать всем своим талантом в этой борьбе п победах.

Литература социалистического реализма—литература жизненной правды, литература силы того общественного строя, который опирается на объективный ход истории, перед которым впереди все новые и новые, трудные и величественные победы, потому что будущее — за ним и только за ним!

Велико счастье быть писателем, борющимся всеми образами своих произведений за полное торжество самого справедливого и могучего общественного строя, за дело победоносной Коммунистической партии.

В. Ермилов".

("Правда", 1954, № 153 (3, июнь), с. 4-5).

"С нами сегодня идут миллионы, наше единство растет.."

"...Мудростью партии путь озаренный

Нас к коммунизму ведет". 

65 лет назад в СССР тянулись в библиотеки горкомов партийные работники:

"По следам неопубликованных писем

О непорядках в библиотеке Чкаловского горкома КПСС

Консультант библиотеки Чкаловского горкома КПСС т. Платонов сообщил редакции "Правды", что заместитель заведующего отделом пропаганды и агитации горкома. И. С. Агафонова превратила библиотеку в торговое предприятие, начала сдавать лекционные залы в аренду разным организациям и учреждениям. Вырученные деньги расходовались бесхозяйственно. Буфет при библиотеке, превращен в пивнушку.

Развитая "коммерческую" деятельность, Агафонова совсем запустила работу библиотеки.

Секретарь Чкаловского обкома КПСС т. Антонов сообщил редакции, что факты о серьезных непорядках и работе библиотеки Чкаловского горкома полностью подтвердились. Агафонова снята с работы и строго наказана.

За отсутствие контроля за работой библиотеки на секретарей горкома КПСС тт. Пономарева, Кичигина и заведующего отделом пропаганды и агитации т. Феоктистова наложены партийные взыскания".

("Правда", 1954, № 153 (2, июнь), с. 4).

"Шли многотонные машины, советских танков несся вал!.."

"…На помощь вам из-под Берлина

Товарищ Сталин их прислал!"

50 лет назад советским людям были интересны не только собственные, но также братские организационные и кадровые вопросы:

"Постановление пленума ЦК КПЧ

Прага, 2 июня. (ТАСС).

Агентство ЧТК передало постановление майского пленума ЦК КПЧ по некоторым организационным и кадровым вопросам. Центральный Комитет, говорится в постановлении, обсудил сообщение комиссии по расследованию деятельности члена ЦК КПЧ О. Шика за границей. Комиссия, возглавляемая Ф. Шормом, представила членам ЦК обширные материалы, документально показывающие, что деятельность О. Шика за рубежом расходилась с политической линией ЦК, особенно с резолюцией ноябрьского пленума. Как член ЦК О. Шик занимал  политические и идейные позиции, которые объективно давали буржуазной пропаганде аргументы для нападок на КПЧ и наносили серьезный вред интересам государства. После прений, в ходе которых O. Шик дважды выступил в свою защиту, пленум одобрил предложение комиссии и Президиума ЦК об исключении его из членов ЦК.

Пленум обсудил сообщение Президиума о грубом нарушении партийной дисциплины членами ЦК КПЧ и депутатами Федерального собрания ЧССР Ф. Кригелем и Ф. Водслонем. Оба они 18 октября 1968 года выступили в Национальном собрании против постановления Президиума ЦК КПЧ и клуба депутатов-коммунистов Национального собрания. Президиум внес предложение вывести их из состава Центрального Комитета.

В ходе обсуждения этого вопроса Ф. Кригель выступил с открытой антипартийной, антисоциалистической и антисоветской платформой. Поэтому Президиум изменил свое предложение и рекомендовал исключить Ф. Кригеля из партии. Пленум ЦК одобрил это предложение. Ф. Водслонь выведен из состава Центрального Комитета.

Пленум обсудил также действия некоторых членов ЦК, подписавших в прошлом году обращение "Две тысячи слов" и дополнение к нему "Всего несколько слов". Обращение было охарактеризовано 27 июня 1968 года Президиумом Центрального Комитета как антипартийный документ. Учитывая тот факт, что К. Косик, Ф. Павличек и К. Павлиштик и сейчас не согласны с принципиальной оценкой обращения "Две тысячи слов" как антипартийной платформы и отказываются изменить свою позицию, пленум исключил их из состава ЦК. Принимая во внимание, что О. Старый, И. Гочар и М. Вацулин отмежевались от этих антипартийных документов, пленум ограничился наложением на них партийных взысканий.

Пленум обязал Центральную контрольно-ревизионную комиссию КПЧ провести партийное расследование дел авторов обращения "Две тысячи слов" и организаторов этой кампании и, в зависимости от степени их ответственности, предложить меры соответствующим партийным органам.

ЦК КПЧ освободил Й. Шпачека по его личной просьбе от обязанностей секретаря и члена секретариата ЦК КПЧ. Пленум рекомендовал ЦК Национального фронта избрать его секретарем ЦК Национального фронта. Пленум по предложению Президиума освободил В. Славика от обязанностей члена секретариата ЦК КПЧ.

Учитывая неоднократную критику работы членов ЦК М. Гюбла и В. Прхлика, пленум обязал Президиум создать специальную комиссию по расследованию их деятельности и представить очередному пленуму сообщение о результатах расследования.

ЦК КПЧ предложил Президиуму учредить комиссию по расследованию деятельности членов правительства, которые в период после августа находились за границей, подготовить к очередному пленуму сообщение о результатах расследования".

("Известия", 1969, № 128 (2, июнь), с. 2).

"Кремль, овеянный сказочной славой…"

"… Встал в парче облачений и риз, 

Белокаменный и златоглавый 
Над скудою закуренных изб". 

65 лет назад в советской столице уже зашкаливало количество искушений, подкарауливавших за порогом дома любого Буратино:

"Звонок из Кремля

- Мама, ты слушаешь?

Это Вова!

Я из Кремля.

Объясню сейчас:

Как настоящий, честное слово,

В зале кремлевском костер у нас.

Мама, сперва мы пошли в покои,

В тереме мы увидали трон.

Трон – это кресло царя такое, -

Белым шнурком огорожен он.

Ну, а потом, посреди палаты,

Каждый показывал, что умел.

Птиц и колосья несли юннаты,

Планер бумажный на люстру сел.

Что?.. Подожди-ка одну минутку –

Целая очередь тут за мной.

Мама, из рук вырывают трубку!

Нет, я не скоро приду домой…

По телефону звони мне прямо:

Кремль. Дворец. Пионерский слет.

Вове Зубкову.

Ты слышишь, мама?

Что? Голоса?.. Это хор поет…

…………………………………………….

В эту минуту ясней и звонче

В трубку ворвался гул голосов:

"Взвейтесь кострами, синие ночи…

Близится эра светлых годов!"

Виктор Бершадский".

("Литературная газета", 1954, № 65 (1, июнь), с. 3).

"Жарко в Париже, ах, жарко в Париже…"

"…Мамы торопят детей: 

— Ну иди же!"

55 лет назад хорошей подпиткой творчеству советских поэтов служили зарубежные впечатления:

"Агния Барто

Ветер во Флоренции

(Из путевого дневника)

Ветрено, ветрено,

Ветер во Флоренции,

Ветер над балконами

Машет полотенцами.

На веревках — простыни

Высоко над улицей,

Высоко над улицей

Вдруг взлетят, надуются.

Джанни, провожатый мой,

Школьник длинноногий,

Шумно объясняет мне

Что-то по дороге.

Он гордится городом,

Башнями собора,

Спрашивает гордо он:

— Нравится, синьора?

Нам без переводчика

Трудно сговориться…

Все летит, полощется,

ветер прямо в лица..

Но слове понятными

Делаются сами.

Есть у Джанни в комнате

Ленин в красной раме.

Джанни объясняет мне:

Ленин — на портрете…

…Ветер во Флоренции,

Ветер, свежий ветер".

("Правда", 1964, № 153 (1, июнь), с. 4).