"На груди истории крылатой…"

"… В честь расцвета сил страны родной,
Ты зажжешься огненною датой.
Двадцать первый, внеочередной.
По твоим величественным планам
Совершит наш чудодей-народ
Новый подвиг в семилетьи славном —
К коммунизму зримый поворот".

 65 лет назад входил с волненьем и в маленький домик любого райкома советский поэт Матусовский:
 
"Слово о коммунистах
 
Идут сталевары, шахтеры, солдаты.
С годами слегка поседели виски.
Я вижу, как сходятся в Кремль делегаты—
Железные ленинцы, большевики.
 
Здесь те, чей характер надежнее стали,
Здесь те, чьи сердца не боятся невзгод,
Здесь те, кто в бою неизменно вставали,
Услышав призыв: "Коммунисты, вперед!"
 
Штурмуя под Керчью морские утесы,
Держа оборону средь волжских степей,
Они погашали партийные взносы
Всем сердцем, всей кровью,
                                           всей жизнью своей.
 
В часы испытаний, в ненастные годы
Отчизна им волю и стойкость дала.
Судьбу их нельзя отделить от народа,
Как корни нельзя оторвать от ствола.
 
Везде им сопутствует ленинский гений,
Его дальнозоркость и сила ума.
Прямые слова их партийных решений
Ясны и доступны, как Правда сама.
 
Наследники старой немеркнущей славы,
Они ее в наши продолжили дни.
В историю партии новые главы
Своею рукою вписали они.
 
Их трудная участь мне с детства знакома,
С годов пионерских мне цель их близка.
И в маленький домик любого райкома
Вхожу я с волненьем, как в зданье ЦеКа.
 
И так обстановка мне дорога эта —
И лозунг простой на куске кумача,
И карта страны на стене кабинета,
И письменный стол, и портрет Ильича.
 
Здесь служат народу они неустанно,
Вникая во все, наблюдая за всем.
И каждый раздел семилетнего плана
Был выношен ими, как строки поэм.
 
Они поднимались навстречу рассвету.
Упорно меняли весь облик эемли, —
А нынче направив под Солнце ракету,
В строенье Вселенной поправку внесли...
 
Священна их клятва, и взгляд их бесстрашен,
Делами они подтверждают мечты.
Они из Кремля на грядущее наше
Как будто бы с горной глядят высоты!"
 
Мих. Матусовский".
 
("Известия", 1959, № 22 (27 января), с. 2).

"Там, где сосны шумят исполины…"

"… Где могучие реки текут,
Там о Сталине мудром былины
У костров лесорубы поют".
 

75 лет назад дышал стахановским накалом советский день:
  
"Якуб Колас
Наша сила
 
Есть сила в стране моей, нам ее дали
На радость народам земли
Вожди человечества — Ленин и Сталин,
Она открывает нам ясные дали.
С той силой мы к счастью пришли.
 
Никто этой силы на свете не ведал,
Ей имя простое дано —
Свобода и дружба народов! И светел
Наш сталинский путь, что ведет нас
                                                         к победе,
И враг это знает давно.
 
С той силой мы дом свой сумели построить,
Из стали фундамент сложить.
И в жарких сраженьях недавней порою
Его отстояли отчизны герои.
Чтоб жить в этом доме и жить.
 
С той силой нам легче залечивать раны,
Страну поднимать из руин.
Мы строим заводы по новому плану,
Н нам помогает народ Казахстана,
Украинец, русский, грузин.
 
С той силой могучей все дальше и выше
Шагаем уверенно мы,
И день наш накалом стахановским дышит.
Он сверху немеркнущим золотом вышит,
И нет в нем ни горя, ни тьмы.
 
С той силой в грядущее смотрим спокойно:
Мы с ней побеждали не раз.
Пусть бесится враг, проповедуя войны,
Ему мы сумеем ответить достойно, —
Есть сталинский гений у нас.
 
Перевел с белорусского
Григорий Соловьев".
 
("Известия", 1949, № 20 (26 января), с. 3).

"Завещаю в той жизни вам счастливыми быть…"

"… И родимой отчизне
С честью дальше служить".

 75 лет назад хорошо прошлись по безродным космополитам в советской среде сценарист Александр Штейн и режиссер Абрам Роом:
"Кино
Патриотический фильм
Новый художественный фильм производства киностудии "Мосфильм". Сценарий Александра Штейна, режиссер-постановщик А. Роом, режиссер Т. Лукашевич, оператор А. Гальперин, художники М. Богданов, П. Киселев, композитор Л. Шварц.
На экране— Москва наших дней, массивы новых зданий, древний Кремль, кипучее многолюдие улиц. Москва — знаменосец новой советской эпохи, центр нового социалистического мира, передовой науки, культуры и искусства.
Здесь живут и трудятся герои фильма "Суд чести" — наши современники, люди
науки, заслуженные ее мастера и рядовые научные работники, молодежь. Народ, правительство, партия создали все условия для их творчества, предоставили им институты, лаборатории, кабинеты, оборудованные по последнему слову техники.
Полон уверенности, увлеченности, патриотического достоинства труд советских ученых, ведущий к новым научным высотам, новым открытиям.
Профессор биохимии Добротворский добился замечательного успеха. Вместе со своим коллегой профессором Лосевым он получил обезболивающий препарат. Мировое открытие! Оно волнует, радует, вызывает еще большее желание трудиться.
Но кто не разделит возмущения другого героя фильма, академика Верейского, узнающего из иностранного журнала, что новое открытие советских ученых уже известно американским фирмам, а научный труд наших ученых, еще полностью не завершенный, уже попал в руки дельцов в Нью-Йорке?!
Стало быть, профессор Лосев, находясь в научной командировке в Америке, пренебрег интересами родной страны и первородством советской науки...
— Я спрашиваю: достойно ли это советского ученого? — обращается к Лосеву академик Верейский на заседании президиума Академии медицинских наук.
Лосев не отвечает на прямой вопрос. Движимый корыстью и расчетом, он твердит о науке, которая "не знает границ", которая якобы принадлежит всему миру, всему человечеству... Где он нашел единый мир, единое человечество? Старая формула буржуазных космополитов служит лишь ширмой для Лосева, продающегося американским торговым фирмам. В его глазах "человечество" представляет американская фирма, гонящаяся за патентами и готовая прикарманить любое открытие.
Но коллега Лосева профессор Добротворский не склонен разделять возмущение своего друга академика Верейского. "Если сказано новое слово в науке, неважно, на каком языке сказано оно, важно, что оно сказано",— обывательски полагает этот ученый.
Так завязывается идейный конфликт фильма. Из сферы "чистой науки" он входит в жизнь, становится злободневным вопросом о патриотизме, чести, морали советского ученого-гражданина.
Художественный фильм "Суд чести" — боевое, значительное произведение советского киноискусства. С большой страстью выражены в нем высокие идеи советского патриотизма, остро и правдиво разоблачена реакционность буржуазной науки. Фильм взволнованно и горячо рассказывает о борьбе советских ученых за честь и первенство советской науки, за достоинство советского ученого. Ярко и убедительно показывает он, что быть настоящим советским гражданином нельзя, не освободившись от низкопоклонства и раболепия перед Западом, перед буржуазной культурой. Жалкое угодничество перед заграницей оскорбительно для нашей отечественной науки, давшей миру столько славных имен. Великие наши ученые Ломоносов и Лобачевский, Сеченов и Менделеев, Пирогов и Павлов хранили, как священное знамя, первородство русской пауки. Тем более важна эта традиция теперь. За границей, и особенно в Америке, любое научное открытие тотчас попадает в руки капиталистических фирм, становится орудием преступного шантажа, используется в кровавых целях подготовки новой войны. Низкопоклонство перед заграницей является не только изменой благородным традициям отечественной науки, по изменой интересам трудового человечества, изменой подлинно гуманистическим целям науки.
Против низкопоклонства, против безродных космополитов в советской среде направлена публицистическая страстность фильма "Суд чести". Автор сценария Александр Штейн и режиссер А. Роом сумели убедительно показать, что истинное назначение и настоящая поэзия творческого труда советских ученых неразрывно связаны с делом строительства социалистического общества, с интересами нашего народа. Патриотическое достоинство ученого, истинный гуманизм, подлинная научная честность и человеческое благородство — это и есть то, что мы называем честью советского ученого. Отход от наших большевистских партийных позиций унижает достоинство ученого, делает бесполезным его труд и нередко ведет в лагерь врагов.
"Все человечество взирает на нас, — мы его совесть, его надежда! "— говорит на суде чести ученый-патриот академик Верейский. — "Тот, кто завоевал славу здесь, в Советском Союзе, тот завоевал ее и во всем мире!.. Нам ли, советским ученым, быть "беспачпортными" бродягами в человечестве? Нам ли быть безродными космополитами?"

Фильм раскрывает благородную, социалистическую мораль советских ученых, показывает ответственность ученого за свой труд перед народом, перед страной.
Успехи советского искусства являются прямым результатом направляющего руководства партии. Чем активнее, чем смелее включается наше искусство в вопросы жизни страны, ее борьбы за новую коммунистическую мораль, за нового человека и чем острее направлено против идеологии отживающего общества, — тем полноценнее оно в идейном и художественном своем достоинстве.
Искусство социалистического реализма считает идейность, страстную, партийную направленность необходимейшим условием художественного произведения. Оно требует при этом, чтобы идейность не оставалась внешним признаком произведения, а пронизывала всю его суть, определяла бы собой все его образы, все связи с действительной жизнью общества, все главные черты в характере и поведении действующих лиц. Только тогда можно говорить о художественных достоинствах произведения, его подлинной реалистической зрелости.
В фильме "Суд чести" образы советских ученых, советских людей находятся в живом единстве с основной идеей фильма, его партийностью, его патриотической направленностью. В этом бесспорное и большое идейно-художественное значение фильма.
Заслуживает быть особенно отмененным творческий успех Бориса Чиркова в роли академика Верейского. Б. Чирков — один из самых популярных киноартистов нашей Советской страны. Миллионы зрителей ценят и любят его игру, у всех в памяти живет созданный им обаятельный образ рабочего-большевика в знаменитой трилогии о Максиме.
В образе академика Верейского Б. Чирков с огромной силой перевоплощения дает облик советского ученого-патриота. Верейский несет в себе основной пафос положительных идей фильма "Суд чести". Он — подлинно советский ученый-патриот, для которого честь нашей науки, интересы нашего народа составляют самое святое, самое важное. Б. Чирков сумел показать в человеческом обаянии Верейского его глубокую патриотичность, партийную принципиальность.
Хорошо справился артист И. Анненков с трудной ролью профессора Добротворского. Добротворский — ученый, которому близки и дороги высокие цели советской науки. Но есть у него чрезмерное любование своим успехом, пустое тщеславие. Это не ученый-борец, а кабинетный человек, плохо ощущающий связь с народом. Драматизм ошибки профессора Добротворского в том и заключается, что мир после минувшей войны кажется ему очищенным от злобствующих сил реакции. Он не отдает себе отчета в том, что люди, размахивающие сейчас атомной бомбой над земным шаром, готовы все использовать в своих грязных целях. Политически слепой, он открывает двери научной лаборатории перед агентами американской разведки, назвавшимися "профессорами".
Пример профессора Добротворского — живое свидетельство того, что научная честность сама по себе не имеет цены, если она не вооружена активным патриотическим сознанием, если она не бдительна к подлости современной империалистической реакции. Суд чести помогает Добротворскому понять всю остроту напряженной борьбы двух миров.
Очень интересен обаятельный и яркий образ Татьяны Александровны Добротворской, рядового советского врача, жены профессора, созданный талантливой актрисой О. Жизневой. Образ этот наглядно показывает, как глубоко проникла новая патриотическая мораль в жизнь советских людей, как умеют наши люди даже в личных отношениях быть политически принципиальными. В тяжелую для профессора Добротворского минуту, когда советская общественность привлекает его к суровой ответственности перед судом чести, Татьяна Александровна вооружает его настоящим гражданским мужеством прямо смотреть на вещи, честно держать ответ перед коллективом ученых, перед страной.
Артист Н. Свободин в роли профессора Лосева с большим мастерством, глубоко раскрывает моральную пустоту этого тонко замаскировавшегося врага советского народа, врага нашей науки и морали, раболепствующего перед иностранщиной.
Чувство глубокого презрения вызывают у зрителя "жрецы науки" — американские разведчики Вуд и Уилби в реалистическом исполнении артистов Г. Черноволенко и А. Цинмана. Жалок американский ученый Картер, полностью закупленный бизнесменами и вынужденный подавлять в себе всякое живое движение души. С. Межинский прекрасно показал этим образом, что такое на деле "свобода науки" в Америке.
С большим одобрением встречает зрительный зал игру артиста В. Любимова в роли заместителя министра Курчатова. Курчатов — чиновник. Внутренняя несостоятельность его долгое время маскируется положением, которое он занимает, пустым административным апломбом. Выразительна мимика актера, остра сатирическая направленность всего созданного им образа.
М. Штраух в роли председателя правительственной комиссии дал выразительный, верный в своих моральных и интеллектуальных чертах тип советского государственного и партийного деятеля. Запоминается колоритная фигура старого русского ученого- патриота академика Писаревского в исполнении артиста В. Владиславского.
Особо стоит сказать о молодых ученых-коммунистах, показанных в фильме. Есть много приятного в игре артистки А. Максимовой в роли Ольги, Е. Самойлова (Николай), В. Макарова (секретарь партбюро). В сценах, где проявляются мужественный патриотизм, высокая мораль молодого поколения, эти образы близки нашей жизни и радуют зрителя.
Картина "Суд чести" в подлинном смысле современна. Это — фильм о морали нашего социалистического общества, о партийности науки и патриотическом достоинстве советских людей. Зритель будет благодарен за этот фильм.
Ник. Жданов".
("Известия", 1949, № 20 (26 января), с. 3).

"— Не учрежденье, а лицо! — сказал невозмутимо…"

"... Старик и выпустил кольцо
Махорочного дыма".
 

35 лет назад советские люди трудно привыкали говорить правду во всем:

"Письма "… не для печати"
… Тайна для переписи
Мы сейчас освобождаемся от старых запретов, зачем же новые предлагать? Тем более когда речь идет о таком деле, как перепись населения.
В частности, у нас в райвоенкомате собрали сотрудников и под расписку проинструктировали насчет предстоящей переписи населения. Согласно этим указаниям я обязан ответить: "Служащий. Работаю в учреждении".
Лет пять назад такая натяжка, наверное, не вызвала бы у меня удивления. Мало ли как в те годы искажались отчетность и статистика! Но сейчас мы привыкаем говорить правду во всем. Зачем же меня, майора Советской Армии, кадрового военнослужащего, прятать под обличьем конторского работника? Ведь теперь, когда Советский Союз объявил беспримерное сокращение своих Вооруженных Сил, всему миру и даже тем, кто всегда видел в нас потенциального агрессора, стало ясно, как мы стремимся к разоружению, к миру. Нужен ли тогда "камуфляж" при переписи населения?
М. Бирило.
Алтайский край".
("Известия", 1989, № 25 (24 января, московский вечерний выпуск), с. 8).

"Под ногами глина чавк да чавк…"

"… Вывески читаю: главк да главк.
Иностранец, уплативший трешку,
силится раскупорить матрешку.
В чайке едет вождь, скользя по ближним
взглядом приблизительно булыжным
(он лицом похож на радиатор
чайки). Нежно гладит гладиатор
(Главк), как кошку, мелкую бутылку,
благодать сулящую затылку".
 

35 лет назад советские люди ещё не поднимались до глубокого исследования некоторых явлений:
"Как-то странно видеть…"
Снимок этот редкий. Его не публиковали даже в сверхзастойные времена, о чем чуть ниже.
Снимок сделан днепропетровским журналистом В. Ефремовым 22 сентября 1979 года. В тот день руководитель партии и государства осматривал свой родной город — Днепродзержинск. На Октябрьской площади он задержался. Надел очки, вынул бумажку и зачитал следующее:
"Как-то странно видеть свое изображение в бронзе, хотя это и положено у нас по закону для тех, кому высокое звание Героя присвоено более одного раза. Но, с другой стороны, скажу откровенно: мне приятно, что я как бы нахожусь постоянно здесь, среди своих дорогих земляков, в городе, где прошли мои детство и юность, где начиналась моя трудовая жизнь".
В тассовском сообщении по этому случаю говорилось, что тысячи жителей города на улицах и площадях радушно приветствовали дорогого гостя. Правда, на фотографии их не видно. Хотя, если присмотреться, можно все-таки обнаружить массы, но — на довольно почтительном расстоянии от происходящего. Видите, точечки — там, вдали, за парапетом...
Что еще? Легко угадывается почтительное внимание, с каким вслушиваются в слова руководителя сопровождающие его лица, сосредоточенность радиожурналиста (или звукооператора), записывающего речь на магнитофон, деловитость фотокорреспондента, готового запечатлеть волнующий момент посещения руководителем собственного бюста...
Но что самое поразительное?! Снимок, повторяю, редкий. Тогда его не опубликовали. Ограничились коротким сообщением ТАСС. Без иллюстраций...
А почему? Потому что даже в то аморфное время "указаний и выводов", славословий и лизоблюдства это остановленное фотокамерой мгновение воспринималось как некая уже запредельная, на грани абсурда, фантасмагория. То есть даже тогда, в пик застоя, понимали: пе-ре-бор!..
Ну, хорошо, скажет читатель, а зачем печатать снимок сегодня? Разве сейчас, десять лет спустя, он выглядит менее абсурдным? И вообще, не слишком ли часто стали появляться в газетах и журналах, причем в соответствующем "освещении", изображения усыпанного звездами лидера? Не запоздала ли эта смелость "вдогонку"? Стыкуется ли это наше дружное "прозрение" с нашими же этическими нормами и представлениями? Наконец, не важнее ли сегодняшнюю жизнь освещать вот так, без страха и оглядок на авторитеты (но "ныне действующие"), чем с безудержной отвагой порицать прошлое?
Существеннее всего, по-моему, последний вопрос. Он действительно правомочен, этот вопрос-упрек, но...
Тут не одно напоминание... Хотя и оно важно. И, кстати, вспоминать-то при этом мы должны не столько о нем, физически немощном, падком на лесть и звезды, в общем-то ординарном человеке, сосредоточившем в своих руках, по должности, необъятную власть, сколько о нас. О нас самих —льстивших, награждавших, аплодировавших (стоя), встречавших, приветствовавших, махавших, кричавших, писавших, снимавших, воспевавших...
Мы вообще, как мне кажется, говоря о временах так называемого застоя, чаще скользим по поверхности, ходим вокруг одних и тех же, пусть очень выразительных, но все-таки отдельно взятых фактов. Не поднимаемся до глубокого исследования явлений, составивших политическую и нравственную суть этого периода нашей истории. В числе этих явлений —формирование не только "соответствующего" лидера, но и определенного психологического состояния общества, живущего по "указаниям и выводам"...
Есть еще один, возможно, заглавный смысл в таких настойчиво повторяющихся публикациях-напоминаниях. Они подтверждают неколебимую объективность Времени. Как бы ни казалось кому-либо, что ему подвластно все, даже время, рано или поздно смызается ретушь конъюнктуры, и все становится ясно...
Написал привычно "рано или поздно" и подумал: все-таки лучше, чтобы раньше. Еще лучше, чтобы при жизни. А не потом.
А то ведь потом не за них обидно —за державу.
И за народ.
А. Друзенко".
("Известия", 1989, № 23 (22 января, московский вечерний выпуск), с. 4).

"… И налетит пламенных лет стая…"

"… Прошелестит спелой грозой Ленин,
И на земле, что избежит тленья,
Будет будить разум и жизнь Сталин".

 75 лет назад уже четверть века бессрочно горевал советский поэт Твардовский:
 
"Память бессмертна о нем
 
Есть горе души одинокой,
Есть горе друзей и родни.
Живет оно в мире до срока,
Хотя бы и долгие дни.
 
Но горе народа бессрочно,
И так велика его власть,
Что внукам оно правомочно
И правнукам на душу пасть.
 
И нет ему вовсе предела.
Не четверть ли века ушла?
А разве та боль отболела
И менее нам тяжела?
 
Мы только в заботах о деле,
Завещанном нашей судьбе.
Печали предаться не смели
И боль подавляли в себе.
 
И если б мы были иными,
Бессильными в горе своем,
Мы памяти б той изменили,
Которую в сердце несем!
 
В трудах и боях возмужала
Советская наша земля,
Возвысилась наша держава,
Свободных народов семья.
 
Ее благородным победам
История дань воздает.
И ею проложенным следом
Уже пол-Европы идет.
 
Звучит ее слава по свету
На всех языках мировых.
Ему бы увидеть все это,
Что видел он в думах своих,
 
Что знал наперед, завещая
Нам дело свое и борьбу
И Сталину смело вверяя
Великую нашу судьбу.
 
Утрата горька и безмерна,
И мы ее в вечность несем.
Как Ленина дело бессмертно,
Так память бессмертна о нем.
 
А. Твардовский".
 
("Известия", 1949, № 18 (22 января), с. 3).

"Над страницами раскрытого Корана…"

"… Оседала поднятая пыль;
Казаки в аулах Дагестана,
На Гунибе — сдавшийся Шамиль".

 75 лет назад все народы слали своих гонцов под своды мавзолея:
 
"В мавзолее
 
Мавзолея строгие ступени.
Чувств моих не выразить словам.
Я вошел.
           И, преклонив колени,
Как живому, прошептал : "Салам".
 
Здесь с бойцами рядом в карауле
Тихо вечность замерла сама.
А в моем надоблачном ауле
Раскрывают Ленина тома.
 
Что аул,—
               сегодня вся планета
Чувствует присутствие его.
Ленин жив!
                    Мы утверждаем это
Жизнью государства своего.
 
Ленин с нами!
                      И пути вернее
Ленинского
                     нету для борцов.
И к нему под своды мавзолея
Все народы шлют своих гонцов.
 
Чтоб поведать с ясными глазами,
Преклонив колени, как всегда,
Что ведет нас Ленинское знамя
В коммунизма близкие года.
 
А когда борца спросить придется:
— Что ты слышишь, коммунист,
                                                     в пути ?
Он ответит:
— Слышу, сердце бьется
Ленинское
В сталинской груди!
 
Абдул-Вагаб Сулейманов.
Перевел с кумыкского Я. Козловский".
 
("Известия", 1949, № 17 (21 января), с. 2).

"Застава. Граница. Высокие ели…"

"… Качала седая пурга.
Летели, кружили и пели метели,
Стеною вставали снега".
 

50 лет назад вроде мамок были советским солдатам-пограничникам офицерские жёны:
"Черты современника
Домик у границы
Розовый, с белым подбоем кулан мотнул длинноухой головой и засеменил по гребню. Прикрывшись ладошкой от солнца, молодая женщина с сожалением провожала его взглядом. Вот и скрылся. Единственное живое существо, сколько ни гляди окрест.
В глазах у Лины будто песок насыпан: досветла просидела у лампы. Ждала мужа. В первом часу сигнал тревоги поднял Вячеслава с постели. Конечно, она могла бы спать: нарушителем часто оказывается непутевый шакал или волк. А если нет? Если волк в человечьем обличье? Попробуй, усни. Приготовила медикаменты, оделась — и жди, будь ко всему готова, товарищ жена. Сколько ни живи на границе, к тревогам не привыкнешь.
Вот и сын Женька бежит, на бегу выпаливает: "Мама, а тетя Оксана снова плакала!" Снова плакала?.. Эх, Оксана, Оксана...
Чуть больше месяца назад прибыла на заставу молодая пара. Сережа ее, правда, возрастом постарше — ему уже двадцать два, да и погоны солидность придают. А вот Оксана...
Лина вспоминает их первые разговоры — и смешно и грустно. Сама она старалась быть с Оксаной веселой, почти беззаботной: выше нос, милая, здесь не только воздух свежий, здесь по-своему интересно. Рассказала ей, как вчера в дом чуть было не забрела лиса. Приготовила жаркое из мяса дикобраза, стала учить доить корову. А у Оксаны лицо растерянное, страшновато ей... Слушает про курьезы, а спрашивает про серьезное: "А с работой как же?" — "Не волнуйся, на заставе без дела не сидят..." — "Да нет, я о работе по специальности...". Тут уж Лине сказать что-то утешительное трудно. Сама она метеоролог, и, когда жили на соседней заставе, метеостанция была рядом. А здесь, за сто километров от ближайшего жилья, работать негде.
"Пока студентка — будешь учиться заочно,— наконец ответила Лина.— У нас многие учатся. А станешь экономистом, глядишь, и пригодится диплом.  Переведут ли мужа в Поселок, в другое ли место..."—"А если не скоро?" — "Не скоро, так не скоро,— отрезала Лина. — Забот на заставе ой-ой как много...".
Через день Оксана со вздохом, но очень решительно сказала: "Что ж, значит, буду домохозяйкой, знала на что шла" — "То есть как это — домохозяйка? — рассердилась Лина.— Запомни, хоть ты без погон и оружие тебе не положено, но ты тоже несешь пограничную службу. А в чем она — сама скоро поймешь".
Через полмесяца стала привыкать Оксана, даже маме написала в самых радужных тонах. И вот опять!.. "Рано я за нее успокоилась,—думала Лина, направляясь к заставе.— Видно, с ней надо быть побольше, занять ее...". И удивилась, когда возле дома увидела улыбающуюся Оксану — стояла у фисташкового дерева, искала редкие орешки. «На заставу приехал корреспондент. Кажется, из самой Москвы".
Этим корреспондентом был я. Часом позже, когда мы уже пили чай с медом, Оксана посмотрела на календарь и лукаво хмыкнула. Лина перехватила ее взгляд и выдала секрет: "У них с Сергеем сегодня юбилей —два месяца со дня свадьбы.
Давай-ка, Оксаночка, сегодня прически сделаем...".
Непринужденный шел у нас разговор. Веселая Оксана рассказала, как помахали ей белыми "платочками"-хвостиками джейраны, промчавшись мимо заставы. Лина сообщила, что они с Оксаной собираются съездить верхом в гости на соседние заставы, да вот коней еще побаиваются. Вопрос —ответ. Я расспрашиваю —они отвечают, посмеиваются. Пока я не царапнул вопросом: "Не обидно ли быть "просто женой"?
—А я не "просто жена",— посерьезнев и глядя мне в глаза, ответила Лина.—Я жена начальника заставы. Это не одно и то же. Впрочем, вы, наверное, не совсем ясно представляете, что это за должность...
Чуть позже, когда я познакомился с жизнью пограничников поглубже, разъяснилось многое. Правда, о Сергее Шевлякове говорить еще рановато: он после десятилетки пошел в училище по стопам дяди-пограничника, всего полтора месяца на заставе. Зато Вячеслав Федоренко —фигура, можно сказать, типическая для наших погранвойск.
Начну хотя бы с того, что в училище он пошел, отслужив действительную на границе. Как ни трудна пограничная служба, но подобно Федоренко поступают многие солдаты. Тут свой секрет: для каждого из них начальник заставы — не только боевой командир, не только политический воспитатель, но и человек, на которого хочется походить во всем.
У Вячеслава есть притягательная сила. При взгляде на него невольно хочется самому подтянуться, стать чуть более бравым, чем ты есть. Широкоплечий, стройный, спокойный, офицер Федоренко восхищает солдат: во-первых, своей физической силой и настойчивостью, а, во-вторых, способностью быть внимательным не только к каждой мелочи в службе, но и к каждому движению солдатской души. Для него "личный состав" —не однородная масса, а десятки характеров, индивидуальностей.
Кроме службы на границе, отнимающей львиную долю суток, начальник должен еще и учить солдат. Отлично стрелять. Ездить на лошади. Владеть техникой. Распознавать невидимые следы. Он должен ежечасно заботиться о том, чтобы у них был хороший тонус, чтобы они были вкусно и вовремя накормлены, чтобы не скучали даже в короткую пору отдыха. Чтобы у коня был овес, а служебные собаки  были готовы к поиску. Чтобы библиотека пополнялась новыми книгами, а струны к солдатской гитаре прислали скорей.
Застава —это не только боевое подразделение. Застава — это маленький мир со всем многообразием житейских проблем, решать которые приходится каждый день и без подсказок, собственными силами и своим умом.
—Знаете, в чем я вижу свой долг? Чтобы Вячеславу работалось спокойнее и легче,— сказала мне Лина. —Чтобы его настроение, как ртуть в градуснике, повышалось от домашнего тепла. Иногда вот слышишь от Славы, дескать, устал, не железный и все такое, и говоришь себе самой: а вот ты — жена, должна быть железной.
Позже, когда я вернулся в Поселок, в политотделе части мне показали пачку грамот, которыми решено наградить жен офицеров. Мне рассказали о Наталье Карлаш, баянистке, организовавшей самодеятельность на заставе. О педагоге Нине Кобловой, приобщающей солдат к литературе, о Наталье Четвериковой —лучшем распространителе книг среди воинов, о Тамаре Мещеряковой —"нашей Зыкиной" с самой далекой горной заставы. Узнал я и о других женах пограничников, которые читают солдатам лекции, учат их рисовать и петь, ведут политкружки.
"А как же Лина и Оксана?— невольно подумал я.— У них ведь нет особых талантов. И образование среднее — такое же, как у большинства солдат. Чем могут быть полезны они заставе?" Ответила мне Валентина Андреевна Кравченко, прожившая с мужем на заставах без малого полтора десятка лет. Она показала пожелтевшую фотокарточку, где на фоне горного потока запечатлена она сама — настолько юная и по-детски беспомощная, что даже Оксана рядом с нею показалась бы солидней.
— Вот такой он меня увез на заставу — десятилетку окончить не дал,— посмеиваясь сказала она.— Солдаты были постарше. А все равно приходилось быть для них вроде мамки: имениннику пирог испечешь, у больного посидишь, а кто запечалится — просто по-доброму поговоришь, он и отойдет. Да и женский глаз, сами понимаете, на хозяйские дела позорче. Сама не распоряжаешься, а мужу подскажешь, если что не доглядел.
И я вдруг опять услышал оброненную Линой фразу: "Хотела солдатские занавески простирнуть..." и рассказ ее, как готовила солдатам плов на праздник, как делали елку для казармы из колючих кустов.
—Когда женщина на заставе заботливая, и жизнь солдатская помягче,—продолжала Валентина Андреевна.—Кстати, мужа каждый день как на смотр генеральский готовишь: чтобы ухожен был, чтобы воротничок белее белого... На первых порах, бывало, всплакнешь тайком, а чуть заметишь, что он хмурый пришел, на все готова, чтобы дух поднять... Великая на жене офицера заставы ответственность...
Ответственность... Слово это прозвучало еще не раз, когда вечерком перед моим отъездом собрались в гостинице офицеры. У всех на плечах зеленели погоны с двумя просветами, а за плечами у каждого были десятки лет работы на границе. Вспоминали о всяком: как героически во время войны вели себя жены пограничников, становившиеся медсестрами, радистками, партизанками. Пограничная служба неизбежно порождает в людях ответственность и самостоятельность. Не только в офицере, который отвечает на заставе за все и вся, но и в каждом солдате, принимающем решение на месте, но и в офицерской жене, которой во всех своих делах не на кого рассчитывать, кроме как на саму себя.
Я спросил у офицеров, что посоветовали бы они девушке, полюбившей пограничника. "Пусть заглянет к себе в сердце —много ли там мужества",—ответил мне седоватый подполковник.
Э. Кондратов,
спец. корр. "Известий".
Н-ская часть.
Южная граница".
("Известия", 1974, № 17 (19 января, московский вечерний выпуск), с. 4).

"Он живет в Кремле высоком…"

"… Он живет в седом Кремле,
И о нем — вожде великом —
Говорят по всей земле".
 

75 лет назад клялся не извозюкать новёхонький партбилет и мечтал разглядеть в кремлёвском окошке любимого вождя лирический герой советского поэта Яшина:
 
"У мавзолея
 
На площадь к мавзолею, к Спасской башне
Притти попозже хорошо,
На ней
Тогда — за полночь – тихо, как на пашне,
И ход часов истории слышней.
 
Или перед рассветом:
Запах хвои
Острей к утру, дневного гула нет.
Ты — в центре мира.
Грянет башня боем —
И символом становится рассвет.
 
Сюда идут в любую непогоду
Из всех углов, со всех концов страны.
Кто у зубчатой с вышками стены
Не клялся молча в верности народу
И в годы мирных битв
И в дни войны!
 
Широкие гранитные ступени.
Давно ли здесь простой булыжник был.
И через площадь,
Кепку скинув,
Ленин
Походкой легкой проходил.
 
Стоят, как изваянья, часовые.
Я получил сегодня партбилет,
И вот от мавзолея,
Как впервые,
Гляжу на этот, над Кремлем, рассвет.
 
Гляжу на окна за стеной.
Похоже —
Чего-то жду,
Как будто — Новый год,
В такое утро все случиться может.
Вдруг рядом Сталин окна распахнет!..
 
Стою и, как присягу коммуниста,
Произношу —
Вернее клятвы нет:
— Билет мой будет безупречно чистым
Всегда,
Каким был ленинский билет!
 
Я в этом клятву Сталину даю
На жизнь,
На смерть,
На вечность, — как в бою.
 
Александр Яшин".
 
("Правда", 1949, № 19 (19 января), с. 2).

"Садись за стол, моя Отчизна…"

"… Москва, Баку, Сталинабад!
Пусть по Стране социализма
Сегодня здравицы заучат!
Пой, Киев, древняя столица,
Кипи, как вешняя река!..
Уж триста лет, как обнялися
Мы с братом русским на века!" 

70 лет назад вызрел очередной посев у советского поэта Тычины:
 
"Павло Тычина
Песня про Переяслав-Хмельницкий
 
Переяслав-Хмельницкий, средь славных
Будь ты славен! Тебе мой напев!
У тебя со времен стародавних
Братства вечного вызрел посев.
 
Эта нива, как эпос былинный:
Степь, как море, шумит, широка...
Здесь великая Русь с Украиной
Породнились, слились на века.
 
В светлый день Переяславской Рады,
Когда кончил Богдан говорить, —
"Мы хотим,— загудела громада,—
В вечной дружбе с Россиею жить!"
 
Под парчою знамен златокрасной
Снег январский на солнце сверкал.
На душе было радостно, ясно;
Путь с Россией нам общий лежал.
 
Переяслав-Хмельниикий, средь славных
Будь ты славен! Тебе мой напев!
У тебя со времен стародавних
Братства вечного вызрел посев.
 
Дружба наша с Россией все краше!
Сколько счастья в ней! Сколько тепла!
Это счастье нам Партия наша,
Это власть нам Советов дала!
 
Древний город, как молод ты снова!
Путь твой прям, без развилин и меж.
И в могучую силу Днепрову
Силу новую катит Трубеж.
 
В годы мира и на поле боя
Для Отчизны ты сил не щадил.
Твои новые люди - герои,
У тебя словно тысяча крыл.
 
Сила есть у тебя и здоровье!..
Веселей наша песня греми:
Как встречал ты людей Подмосковья,
Что сдружились с твоими людьми!
 
Переяслав-Хмельницкий, средь славных
Будь ты славен! Тебе мой напев!
У тебя со времен стародавних
Братства вечного вызрел посев.
 
Пусть цветет наша дружба все краше!
Сколько счастья в ней! Сколько тепла!
Это счастье нам Партия наша,
Это власть нам Советов дала!
 
Перевел с украинского
Владимир Державин".
 
("Правда", 1954, № 18 (18 января), с. 2).