"... Наверно, это лесовик
Его прислал из бора…"
50 лет назад в СССР
Боровик-драматург явно уступал в пьесе Боровику-публицисту:
"Слово — зрителям
Прозрение Карлоса Бланко
"Над Сантьяго дождь"—многократно повторило чилийское радио на рассвете 11 сентября 1973 года — в день, который жители Южной Америки привыкли считать началом весны. Для Чили он стал началом зловещей ночи.
А потом были предательские залпы "горилл", алая кровь на горячем стволе автомата Альенде и изуродованных пальцах Виктора Харры. Сейчас мы уже знаем об этом многое. И все-таки каждое новое сообщение из Чили заставляет взволнованно биться сердца. Потому что для нас интернационализм — не просто слово, потому что боль чилийского народа— и наша боль.
И не случайным поэтому представляется внимание, с каким зрители смотрят спектакль "Красного факела" по пьесе Г. Боровика "Интервью в Буэнос-Айресе", поставленный режиссером С. Иоаниди (художник — Е. Гороховский, музыка
Л. Богуславского). Этот режиссер давно проявляет интерес к политической теме. В свое время он был постановщиком в областном театре драмы спектакля "Три минуты Мартина Гроу" по пьесе того же Генриха Боровика, теперь обратился к новому драматургическому опыту известного советского журналиста-международника.
… В далекой Аргентине наш журналист, слушает исповедь чилийского коллеги. Человека, которому этот рассказ может стоить (и стоил) жизни, но который нашел мужество решиться на него. Рассказ Карлоса Бланко оживает перед нами, и мы попадаем в сегодняшнюю Чили, страну, находящуюся под постоянным прицелом карабинеров.
Для Карлоса Бланко — "лучшего пера Чили" — переворот, казалось, ничего не изменил. Более того, сам шеф пропаганды – генерал Хименес подчеркивает свою признательность знаменитому журналисту, помогавшему яркими статьями свергнуть власть Народного единства.
Но вот в квартире Бланко появляются его бывшая жена Марта и молодой патриот Педро. Они вносят тяжелораненого Эрнесто Рохаса — министра правительства Альенде. Теперь до самого конца спектакля судьба Бланко связана с этими людьми. Драматизм ситуации усиливается еще и тем, что Марта, покинувшая мужа, любит Рохаса.
Приход каждого нового человека увеличивает напряжение, но, к сожалению,, артист И. Баранов, играющий Бланко, не доносит до нас всей глубины психологического перелома в душе своего героя. Его Карлос слишком респектабелен и самоуверен для человека, который должен сделать решающий выбор, сделать шаг, перечеркивающий его прежние нравственные принципы и идейные установки. Лицемер Хименес (В. Ахрамеев) внезапно открывает Бланко свое истинное лицо, однако мы видим чисто внешнюю реакцию исполнителя, внутреннее же прозрение, потрясение Бланко остаются для зрителя как бы "за кадром".
Нужно сказать, что если первая часть спектакля, фактически экспозиционная, вообще идет несколько вяло, то во второй зрительское внимание держат более всего сюжетные ситуации. Среди участников сцены в квартире Бланко выделяется Бланко - младший в исполнении Е. Иловайского. Долговязый, прилизанный, с неопределенной блуждающей улыбочкой на лице, Хосе явно опасен. Мы угадываем в нем "многообещающего" фашиста. Не случайно щеголяет он немецкими словечками, не случайно упоминает печально известную колонию "Тринидад", где, вероятно, проходил выучку.
Г. Боровик, немало поживший в Латинской и Южной Америке, хорошо знаком с прототипами и ударившегося в политику торговца Габриэля Фастоса, приятеля Хосе. Фастос (И. Попков) вначале предстает перед именитым хозяином учтивым гостем, пришедшим поздравить его с днем рождения. "Мы люди простые", — скромно говорит он. Но вот, освоившись, этот мелкий буржуа излагает свою программу. Такие, как он, всегда были опорой диктаторских режимов, такие первыми вступали в СС и с наслаждением включали газовые камеры, потому что они "просто хотели порядка".
И все же с трудом Хосе, когда он представляет Фастоса как возможного будущего президента. Слишком мелким изображает его актер, слишком ничтожна потенция, заложенная в этом образе вчерашнего лавочника.
Пожалуй, именно в этой роли наиболее отчетливо сказались недостатки и самого Боровика-драматурга, явно уступающего в пьесе Боровику-публицисту. Беглость в обрисовке образов (даже таких, как Карлос Бланко) порой заставляет нас скорее предполагать, чем в чем-то убеждаться.
Роль Марты не составляет исключения. Г. Мамлеева играет ее неровно. В одних сценах она убедительна, в других бывает статичной, причем даже тогда, когда опасность, что умирающий в доме Бланко Рохас вот-вот будет обнаружен, становится особенно очевидной. А ведь для Марты чувство к Эрнесто не только любовь, но и верность, быть может, самому важному на этом свете — убеждениям.
Творческим достижением В. Эйдельмана стала, на мой взгляд, роль эстрадного клоуна Бома. Наивный и добрый человек, всю жизнь бывший в стороне от политики, Бом во времена Альенде, не задумываясь, отпускал на потребу богатым посетителям ресторана антиправительственные шутки и оказался, в сущности, безотчетным пособником контрреволюционеров. Но первые же дни после путча с ужасающей ясностью заставили его понять что такое режим хунты.
Примечателен разговор Бома с Карлосом Бланко, которого старый клоун просит походатайствовать об освобождении дочери. Еще благополучный, Бланко отвечает, что он не занимается тюрьмами. И тут Бом произносит свою знаменательную фразу: "Сегодня все занимаются тюрьмами". Это первый, но далеко не последний из серии ударов, которые нанесут "человеку над схваткой".
"Счастье — это когда твоя дочь не арестована", — добавит Бом, и в конце спектакля его слова страшным бумерангом вернутся к Карлосу Бланко, чья дочь Дина тоже окажется арестованной.
Так судьба объединит людей, стоявших, казалось, на разных ступеньках "лестницы талантов". Жуткая правда открывается им, когда они видят, что эта лестница не над баррикадами, а между. Что, идя по ней вверх или вниз, в сущности идешь в чей-то лагерь. Что их Чили стала не страной "свободы личности", а страной, где шестнадцатилетних мальчиков и девочек расстреливают только за то, что они рисуют на асфальте солнце и голубей.
Традиции политического спектакля, восходящие к Брехту, постоянно оживают и обновляются на советской сцене. Вдумчивый зритель, несомненно, отметит их в "Интервью…" краснофакельцев. С огорчением заметит он и слабости самой пьесы и ее сценического воплощения. Думается все же, что само желание драматурга и театра говорить о том, о чем сегодня с тревогой и гневом пишут газеты, заслуживает уважения.
О. Громов.
Слушатель Новосибирской высшей партшколы".
Его прислал из бора…"
"Слово — зрителям
Прозрение Карлоса Бланко
"Над Сантьяго дождь"—многократно повторило чилийское радио на рассвете 11 сентября 1973 года — в день, который жители Южной Америки привыкли считать началом весны. Для Чили он стал началом зловещей ночи.
А потом были предательские залпы "горилл", алая кровь на горячем стволе автомата Альенде и изуродованных пальцах Виктора Харры. Сейчас мы уже знаем об этом многое. И все-таки каждое новое сообщение из Чили заставляет взволнованно биться сердца. Потому что для нас интернационализм — не просто слово, потому что боль чилийского народа— и наша боль.
И не случайным поэтому представляется внимание, с каким зрители смотрят спектакль "Красного факела" по пьесе Г. Боровика "Интервью в Буэнос-Айресе", поставленный режиссером С. Иоаниди (художник — Е. Гороховский, музыка
Л. Богуславского). Этот режиссер давно проявляет интерес к политической теме. В свое время он был постановщиком в областном театре драмы спектакля "Три минуты Мартина Гроу" по пьесе того же Генриха Боровика, теперь обратился к новому драматургическому опыту известного советского журналиста-международника.
… В далекой Аргентине наш журналист, слушает исповедь чилийского коллеги. Человека, которому этот рассказ может стоить (и стоил) жизни, но который нашел мужество решиться на него. Рассказ Карлоса Бланко оживает перед нами, и мы попадаем в сегодняшнюю Чили, страну, находящуюся под постоянным прицелом карабинеров.
Для Карлоса Бланко — "лучшего пера Чили" — переворот, казалось, ничего не изменил. Более того, сам шеф пропаганды – генерал Хименес подчеркивает свою признательность знаменитому журналисту, помогавшему яркими статьями свергнуть власть Народного единства.
Но вот в квартире Бланко появляются его бывшая жена Марта и молодой патриот Педро. Они вносят тяжелораненого Эрнесто Рохаса — министра правительства Альенде. Теперь до самого конца спектакля судьба Бланко связана с этими людьми. Драматизм ситуации усиливается еще и тем, что Марта, покинувшая мужа, любит Рохаса.
Приход каждого нового человека увеличивает напряжение, но, к сожалению,, артист И. Баранов, играющий Бланко, не доносит до нас всей глубины психологического перелома в душе своего героя. Его Карлос слишком респектабелен и самоуверен для человека, который должен сделать решающий выбор, сделать шаг, перечеркивающий его прежние нравственные принципы и идейные установки. Лицемер Хименес (В. Ахрамеев) внезапно открывает Бланко свое истинное лицо, однако мы видим чисто внешнюю реакцию исполнителя, внутреннее же прозрение, потрясение Бланко остаются для зрителя как бы "за кадром".
Нужно сказать, что если первая часть спектакля, фактически экспозиционная, вообще идет несколько вяло, то во второй зрительское внимание держат более всего сюжетные ситуации. Среди участников сцены в квартире Бланко выделяется Бланко - младший в исполнении Е. Иловайского. Долговязый, прилизанный, с неопределенной блуждающей улыбочкой на лице, Хосе явно опасен. Мы угадываем в нем "многообещающего" фашиста. Не случайно щеголяет он немецкими словечками, не случайно упоминает печально известную колонию "Тринидад", где, вероятно, проходил выучку.
Г. Боровик, немало поживший в Латинской и Южной Америке, хорошо знаком с прототипами и ударившегося в политику торговца Габриэля Фастоса, приятеля Хосе. Фастос (И. Попков) вначале предстает перед именитым хозяином учтивым гостем, пришедшим поздравить его с днем рождения. "Мы люди простые", — скромно говорит он. Но вот, освоившись, этот мелкий буржуа излагает свою программу. Такие, как он, всегда были опорой диктаторских режимов, такие первыми вступали в СС и с наслаждением включали газовые камеры, потому что они "просто хотели порядка".
И все же с трудом Хосе, когда он представляет Фастоса как возможного будущего президента. Слишком мелким изображает его актер, слишком ничтожна потенция, заложенная в этом образе вчерашнего лавочника.
Пожалуй, именно в этой роли наиболее отчетливо сказались недостатки и самого Боровика-драматурга, явно уступающего в пьесе Боровику-публицисту. Беглость в обрисовке образов (даже таких, как Карлос Бланко) порой заставляет нас скорее предполагать, чем в чем-то убеждаться.
Роль Марты не составляет исключения. Г. Мамлеева играет ее неровно. В одних сценах она убедительна, в других бывает статичной, причем даже тогда, когда опасность, что умирающий в доме Бланко Рохас вот-вот будет обнаружен, становится особенно очевидной. А ведь для Марты чувство к Эрнесто не только любовь, но и верность, быть может, самому важному на этом свете — убеждениям.
Творческим достижением В. Эйдельмана стала, на мой взгляд, роль эстрадного клоуна Бома. Наивный и добрый человек, всю жизнь бывший в стороне от политики, Бом во времена Альенде, не задумываясь, отпускал на потребу богатым посетителям ресторана антиправительственные шутки и оказался, в сущности, безотчетным пособником контрреволюционеров. Но первые же дни после путча с ужасающей ясностью заставили его понять что такое режим хунты.
Примечателен разговор Бома с Карлосом Бланко, которого старый клоун просит походатайствовать об освобождении дочери. Еще благополучный, Бланко отвечает, что он не занимается тюрьмами. И тут Бом произносит свою знаменательную фразу: "Сегодня все занимаются тюрьмами". Это первый, но далеко не последний из серии ударов, которые нанесут "человеку над схваткой".
"Счастье — это когда твоя дочь не арестована", — добавит Бом, и в конце спектакля его слова страшным бумерангом вернутся к Карлосу Бланко, чья дочь Дина тоже окажется арестованной.
Так судьба объединит людей, стоявших, казалось, на разных ступеньках "лестницы талантов". Жуткая правда открывается им, когда они видят, что эта лестница не над баррикадами, а между. Что, идя по ней вверх или вниз, в сущности идешь в чей-то лагерь. Что их Чили стала не страной "свободы личности", а страной, где шестнадцатилетних мальчиков и девочек расстреливают только за то, что они рисуют на асфальте солнце и голубей.
Традиции политического спектакля, восходящие к Брехту, постоянно оживают и обновляются на советской сцене. Вдумчивый зритель, несомненно, отметит их в "Интервью…" краснофакельцев. С огорчением заметит он и слабости самой пьесы и ее сценического воплощения. Думается все же, что само желание драматурга и театра говорить о том, о чем сегодня с тревогой и гневом пишут газеты, заслуживает уважения.
О. Громов.
Слушатель Новосибирской высшей партшколы".
Комментариев нет:
Отправить комментарий